Око Хатхор

      Храм Амона-Ра в Луксоре встретил её запахом ладана, тяжестью зноя и толпой жрецов и жриц что преклонили колено, в совокупности напоминая поле, в котором нельзя различить отдельные ростки, — лишь общую массу.       Блики золота и шёлка мелко сверкали отовсюду, а шёпот молитв, произносимых священнослужителями, больше напоминал шум реки.       Хатшепсут вошла в зал с прямой спиной, величественно, строго, — не потому что хотела казаться важной, а по причине того что знала — каждое её действие и взгляд сейчас подвергаются недоверию. И пусть её тело скрывает наряд фараона, на лице красуются равнодушие и власть, она всё ещё "всего лишь женщина" в глазах окружающих.       Проходя мимо колонн, расписанных в честь богов, и жрецов, что преклонялись перед живым проявлением Гора, Хатшепсут не смотрела в их сторону.       Её интересовали только взгляды старших жрецов — тех, кто имел влияние, чьи слова шепчут в уши народу.       Политика заключалась не в молитвах, а в переглядываниях, жестах, нюансах.       Голос главного жреца гулко разнёсся под сводами зала. Он читал обращение к Амону, прославлял могущество фараона, — бога в человеческом теле. Всё звучало правильно, с порцией бесстыдной лжи.       Хатшепсут слушала молча, изучая лица молящихся поодаль главного жреца. Один — седой старец с кольцами на пальцах, второй — относительно молодой, слишком самоуверенный, третья — женщина средних лет с хитрым прищуром. Она фиксировала их в памяти словно полководец — врагов.       Но не было здесь лика, способного вызвать у неё настоящий интерес.

Кроме одного.

      Не из-за значимости, скорее — из-за настойчивости.       В ряду младших жриц одна стояла иначе, прямо, лицо поднято, взгляд — уставился прямо в душу фараона, отличаясь от спрятанных под наклоном глаз окружающих. Слишком молода для настоящей власти, но смотрела так, будто её взгляд что-то значил.       Хатшепсут задержалась на ней всего на миг. Лицо — правильное, почти красивое, с живым, пылким выражением, но слишком открытое, чересчур личное и неуместное.       Наверное, это просто очередная влюблённая дура. Их было достаточно — придворных женщин, наложниц, даже писцов, ослеплённых образом правителя.       Они видели в Хатшепсут миф — не женщину, но она не винила их, ведь миф был создан намеренно.       Женщина отвернула взгляд, церемония продолжалась.       Жрецы поднесли дары, музыканты начали играть свои завораживающие симфонии, а благовония окутали зал дивным ароматом. Всё шло по плану, и Хатшепсут держала лицо, как и всегда. Но жрица с живыми глазами продолжала смотреть на неё, неправильно, лично. Отвратительно.       Хатшепсут больше не бросала взглядов в её сторону, — хотела забыть эту наглую искру в чужих глазах, смотрящих прямо на неё.

***

Храм уже опустел.

      Последние жрецы растворились в колоннаде, музыка стихла, запах ладана выветривался, уступая место вечерней пыли.       Стража была отозвана назад, оставив фараона наедине с собственными мыслями — Хатшепсут редко оставалась одна по своей воле.       Но как на зло, в этой идиллической тишине и приятном одиночестве, эта жрица — не ушла.       Та самая, с лицом, которое фараон пыталась забыть, как только заметила её в толпе.       Амонмирет стояла у входа во внутренний сад, и когда Хатшепсут проходила мимо, девушка вдруг шагнула вперёд. — Фараон, — голос звучал мягко, но настойчиво. — Позвольте, мне нужно вам кое-что сказать.       Хатшепсут остановилась, медленно, её лицо осталось непроницаемым, взгляд — отстранённым. — Ты нарушаешь порядок, — сказала она ровно. — Ни один служитель не имеет права задерживать Сына Ра без уважительной причины. — Я не простой служитель, — произнесла жрица, не отводя взгляда. — Я люблю вас.       Пронзающая тишина повисла в воздухе. Хатшепсут развернулась к жрице полностью. Не резко — едва лениво, рука, в которой ещё недавно была символическая плеть, теперь поднялась медленно и уверенно — и сомкнулась на подбородке жрицы.             Подняла его, заставив смотреть прямо в свои тёмные глаза. — К твоему сведению, — проговорила она, взгляд её был грозным, а голос звучал так, будто издевался, — я женщина.       Хатшепсут смотрела ей прямо в лицо, женщина была холодна, как вечный камень Луксора. В её глазах не было ни восторга, ни удивления. Только расчёт, — стена, к которой никто не имел права прикасаться.       Амонмирет не отступила, даже не дрогнула. Наоборот — её голос стал ещё тише, но в этой тишине было столько уверенности, будто она являлась чем-то важным. — И? Моё сердце всё равно принадлежит только вам.       Её глаза были открыты до предела, искренние, глупые, юные, как и их обладательница. Но в этой юности было что-то, что не поддавалось воле — сила, не идущая от разума, но такая, перед которой даже власть становится неуклюжей.       Хатшепсут замерла. Маска хладнокровия не слетела с её лица, но слегка треснула, почти не заметно, на долю дыхания. В уголке губ, в зрачке, что чуть расширился от неожиданности, словно разум соскользнул на миг с привычной траектории.

И это её раздражало.

      Она отпустила подбородок, — словно он был не из плоти и крови, а из раскалённого металла — и шагнула в сторону с привычным безразличием на лице. — Вернись к своему храму, жрица, — сказала Хатшепсут, уже не глядя. — Сердце — не та валюта, которую я принимаю.       После этих слов императрица ушла, но шаг её — впервые — был чуть медленнее, чем обычно.       Амонмирет провожала её взглядом, и Хатшепсут это чувствовала, но оборачиваться не стала, ибо у неё из головы никак не вылетало сказанное жрицей.

"Моё сердце всё равно принадлежит только вам."

Какая наглость.