Око Хатхор

      На следующее утро всё уже казалось забытым.       Амонмирет исчезла так же, как появилась, — без слов, просьб, или взгляда на прощание, что заставлял мысленно скривить лицо в раздражении. И это было разумно, даже правильно — не забивать голову фараона ненужными вещами.       Хатшепсут сидела на утреннем приёме и не думала о ней. Она слушала чиновника из Мемфиса, который, кажется, страдал от острой формы любви к собственному голосу, и Хатшепсут не перебивала его — выученная маска фараона была непроницаема. Но в какой-то момент её пальцы начали тихо постукивать по золочёному подлокотнику трона, демонстрируя то-ли задумчивость, то-ли раздражение.       Когда утренняя порция невнятных претензий наконец закончилась, Хатшепсут отправилась в свою личную галерею — туда, где хранились рисунки, гипсовые модели, планы храмов и статуй. Здесь царствовал порядок — в абсолютной тишине и симметрии.       Но неожиданно даже для императрицы — кто-то уже был там. Молодой писец, свернувшийся с кистью над куском известняка. Он не услышал, как женщина вошла. — Ты должен был быть у чертёжников, – сказала она негромко.       Писец вздрогнул, быстро вскочил и развернулся лицом к фараону. — Простите, владычица! Мне велели сделать копии фрески из южного коридора... но пыль была повсюду. Я... Я пришёл сюда, чтобы закончить. Здесь — чище.       Он говорил быстро, — глаза бегали, избегая прямого зрительного контакта — по сути не лгал, но что-то недоговаривал.       Хатшепсут кивнула и повернулась, уже собравшись уйти, но остановилась. На полу, у мраморной колонны, — песок, очень мелкий, такой, что обычный взгляд бы не заметил. Только она — привыкшая к чистоте, к выверенной симметрии, порядку.

Она ничего не сказала.

      Но вечером, уже переодетая и без регалий, Хатшепсут прошла туда снова. В ту же галерею.       Там было тихо, ни намёка на чужое присутствие. Песок, судя по всему, смело́, и она уже разворачивалась чтобы уходить, как заметила цветок. Белый лотос, лежащий на каменной скамье.       Без подписи, ленты, или следа, но Хатшепсут сразу поняла, откуда он и от кого. Стало ясно почему утром тот писец тут копался.       Положение лотоса указывало — это не дар, это знак. Она не тронула цветок.       Но позже, в покоях, среди папирусов и печатей, Хатшепсут прикрыла глаза, сидя за столом. — Надо бы нанять больше стражников – пробурчала она, прикрыв глаза.

***

      На следующий день всё было относительно спокойно, как по сценарию — первая половина дня прошла за картами с торговыми путями в Ханаан, а вторая в зале писцов.       Там пахло камышом и потом, фараону не нужно было быть в таком месте, но она хотела проверить отчёты лично — особенно те, что касались храма Амона в Луксоре.       Храм получал много. Не слишком — нет, щедрость богам важна, даже если ты в них не веришь — но что-то было неровно, не совпадало.       Цифры не лгут, а вот люди — да. — Откуда это? – Хатшепсут указала на трещину в свитке, зажатом между двумя печатями. — Эти поставки зерна не проходили через стандартный маршрут. — Там... новое хранилище, – начал чиновник, но замялся. — Указание пришло из самого храма. — Из храма? — Из жреческого совета, фараон. — Кто издал указ? – Хатшепсут чуть склонила голову, тон голоса стал ниже.       Ответа не последовало, только взгляды в сторону.       На следующий день ей передали письмо. Без имени отправителя, но на свитке — знак, который можно было прочесть лишь под углом. Маленький стилизованный анх с завитком на перекладине – личное клеймо одной жрицы.       Хатшепсут запомнила его в один из тех вечеров, когда пыталась не думать о голосе, сказавшем то злосчастное "Я вас люблю".

Амонмирет.

Письмо не было любовным.

"Хранилище создано по моей инициативе. Причины: нестабильная доставка через восточную пристань, подозрения в хищениях среди мелких сборщиков. Неофициально я говорила с двумя инспекторами из Карнака — они подтвердили. Если вы хотите, я передам вам их имена. Я понимаю, что это вне моей прямой функции как жрицы, но храм — живой организм, а гниль распространяется быстро."       Внизу — подпись, только имя. Без просьбы о встрече, извинений или лотосов.       Хатшепсут перечитала письмо дважды — Амонмирет не просит, она действует. Не в роли влюблённой или куклы в белом.       Фараон положила свиток на стол. И долго смотрела на пламя лампы, не двигаясь. Она была раздражена, потому что теперь ей неясно что у этой девчонки в голове.       Уже нельзя было видеть её только как навязчивую жрицу с мягким голосом, теперь она ещё и переменная с мутными намерениями. Не сказать что умная — гордость не позволяет, — но и бестолковой её назвать нельзя.       Впервые за долгое время Хатшепсут чувствовала не контроль, а вызов. И потому она выдала приказ: — Передайте в Луксор, что фараон желает лично поговорить с жрицей Амонмирет... по вопросам внутреннего распределения средств.       Это не было поражением, всего лишь желанием вернуть контроль себе. Или так она хочет думать.