Око Хатхор

      В зале, где заседал узкий круг советников, было прохладно. Тишину нарушали только шелест пергаментов и тяжёлые вздохи, и Хатшепсут чувствовала себя в этом месте как рыба в воде, ибо здесь всё было ясно — цифры, зерно, маршрут.       Здесь никто не смотрел ей в глаза, будто она нечто большее, чем фараон. — Пусть начнут с террасного поля в Дейр-эль-Бахри, – она водила пальцем по небольшим изгибам на карте. — Если успеют до середины наводнения, урожай можно будет направить в Гелиополь, минуя Мемфис. Там нужны запасы.       Намарис склонился над папирусом и прищурил глаза, тихо качнув головой. — А золото из Вавата? – мужчина поднял одну бровь. — Караван задерживается. — Пусть выплачивают охране двойное жалование и откажутся от носилок. Чем быстрее — тем лучше.       Посреди разговора о поставках меди из Синайского полуострова, взгляд Хатшепсут остановился на амулете одного вельмо́жа, по форме он напоминал скарабея, а ещё — улыбку одной назойливой жрицы.       Хотя нет, скорее не улыбку, а её через край смелые слова.

"Я вас люблю."

      Это воспоминание пронеслось мгновенно, словно кто-то окатил холодной водой. Но лицо фараона не дрогнуло, хотя внутри — короткое, острое раздражение. Она резко выпрямилась.

Ты смеешь заявлять это, даже не зная меня. Что ты во мне любишь? Статус? Образ? Пустую оболочку?

      Хатшепсут не сказала этого вслух — никто бы и не понял, о чём она. И всё же в этот момент она чувствовала себя не на троне, а перед зеркалом, без накладной бороды или титулов. Просто — женщиной, к которой приблизились без разрешения.

Я тебя даже не знаю.

      Но мысль тут же отскочила. Конечно она её знала — как знает любого, кто смеет смотреть на неё иначе.       Она уже знала, как зовут эту жрицу, кто её родители, сколько ей лет, в какие часы она воспевает богов и как часто смотрит на трон дольше, чем подобает.

      Амонмирет — "Возлюбленная Амона", какая глупая ложь — не Амон ей нужен.

— Фараон? – голос Намариса вернул её в реальность. — Что прикажете по поводу кораблей в Бубастисе? — Пусть плывут по ветру, – ответила Хатшепсут. — Но если ветер будет не в нашу сторону — наймите тех, кто будет грести.       Она снова опустила взгляд к свиткам, но в голове — как назойливая песчинка в сандалии — всё ещё звенели слова девчонки, которая возомнила себя невесть кем.

"Моё сердце всё равно принадлежит только вам."

      Слишком много сказано за слишком короткий миг. Стоит выбросить это из головы, — как и слова других девушек, думающих что сердце фараона можно растопить своей "любовью".

***

      И снова она появляется в поле зрения — на этот раз под предлогом службы. Ага, конечно.       Амонмирет вошла тихо, в белом калазирисе, без золота, с лотосом в руках. Классическая покорность — голова опущена, а голос почти неслышен. — Меня направили из храма для очищения статуи Амона в вашем личном зале.       Конечно, направили. Хатшепсут знала, кто это устроил — старая жрица из Луксора, надеющаяся стать частью нового круга влияния.       Вероятно, она думала, фараон увидит жрицу — и милосердно примет её как инструмент. Словно покорность женщины была чем-то, чем можно торговать.       Но фараон уже видела это лицо, даже запомнила его.       Она молчала, сидя на каменном стуле в зале с колоннами. Сумрак, прохлада, запах благовоний.       Хатшепсут казалась статуей сама по себе — она наблюдала, чутко, не упуская ни одного движения из виду.       Амонмирет не поднимала глаз, лишь склонилась к статуе, осторожно касаясь её тряпичным свитком, смоченным в воде с миррой. Движения были точны, почти ритуальны, и Хатшепсут смотрела на это. На неё.       Спина прямая, пальцы дрожат, сердце, должно быть, бьётся словно у загнанной птицы. И всё же она пришла.

Зачем?

      Вопрос, который не давал покоя. Он раздражал, — как зубец в короне, давящий на висок. Зачем идти к тому, кто тебя уже отверг?       Женщины обычно либо ненавидят, либо уходят. Но эта — стоит, молчит, снова склоняется в поклоне перед фальшивым богом, и, возможно, верит, что фараон смотрит. — Твоя преданность Амону внезапно окрепла, – наконец проговорила Хатшепсут. Тон был ровный, почти ленивый, но от него дрогнул бы любой жрец.       Амонмирет подняла голову — не резко, но с явным пониманием, что ей позволено. На долю мгновения их взгляды встретились. — Я служу тому, кто выше богов, — ответила она тихо.       Ответ был дерзостью, замаскированной под поклонение. Она умеет говорить словами, которые кажутся подчинением, но на деле — удар.       Хатшепсут позволила себе короткий взгляд, медленный, оценивающий, как смотрят на коня перед битвой. Её пальцы коснулись подлокотника трона, как будто взвешивая мысль. — Оставайся, – сказала она. — До захода солнца. Делай свою работу, если тебе это так нужно.       Она не дала разрешения на большее. Ни слов, ни взглядов, ни приближений. Но она дала время. А время вполне может стать инструментом в руках того, кто знает, — как им распоряжаться.       Когда Амонмирет склонилась вновь, Хатшепсут больше не смотрела прямо на неё. Она думала.

Как далеко ты пойдёшь, Амонмирет? И что ты сделаешь, если я вдруг — позволю?

      Пока что она не позволяла. Но и не отвергала — исключительно из интереса.