Привет из Понятного мира

Приветствуем! Это послание – от жителей Понятного мира и архипелага Пестросколка. Мы дружелюбны по отношению к любому, кто получит данный текст. Да здравствуют друзья из далёких галактик! Жаждем вашего процветания! Мы – обитатели планеты Ясносвет. Одни из нас придерживаются принципов простоты во всём, другие ратуют за яркое разнообразие. Различия во взглядах лишь укрепляют связь между континентом и архипелагом, облагораживают, делают её ценнее. Наиболее крупное государство планеты носит название Ясная Держава и занимает весь континент, который зовётся Понятным миром. Кроме того, существует семнадцать государств Пестросколка: пять наружных, семь внутренних и пять островных. Жители Понятного мира зовутся Понятным народом. Его единица – Понятный человек. Жители Пестросколка – архипелажняне. Таково общее название для многих народов, коих в целях соблюдения принципов краикости мы перечислять не будем. Понятный человек – это осознанный человек. Он созидает и полон любви к ближнему. Архипелажнянин – творческий и свободный обитатель Ясносвета. Он излучает счастье и согревает им весь мир. Мы гордимся цивилизацией, которую сумели создать. Это – изящный гимн структуре и хаосу. Данное послание размещено на станции «Ясная», построенной исключительно для его хранения и транспортировки. Мы – быстроразвивающаяся цивилизация, делающая первые шаги в освоении звёздного пространства. Надеемся, что вы, читающие эти строки, испытываете лишь добрые намерения по отношению к братьям по разуму. С трепетом ждём ваш ответный радиосигнал (координаты ниже). Пребывайте в благополучии!

***

Как и предполагалось, космический привет покинул ясносветную твердь 2 февраля 802 года – таковой оказалась ближайшая наиболее красивая дата после завершения работ над «Ясной». Послание, вопреки расчётам векторных людей, переработали больше чем на 30%. Члены комиссии поначалу были весьма недовольны. С ними старались лишний раз не заговаривать, особенно не обращаться с безобидным «Как дела?». Иначе вспыхнет пожар в коридоре и собеседнику придётся выслушивать: «Можете себе представить?! Да они... Да зачем вообще туда поехали... Да как ему в голову пришло?! Держал бы при себе свои идеи... А с нами посоветовались?!» Конечно, время аккуратно стирало язвы самолюбия и раны гордости, и вскоре члены комиссии смирились с новой редакцией текста. Дольше всех возмущался ведущий инженер, но потом его отвлекли важной задачей на основной работе, и он напрочь забыл о спорах насчёт каких-то там неконкретных слов.

***

День запуска станции «Ясной» Зной встретил в наружном государстве Парском на севере Пестросколка. Климат здесь предсказуемый и мягкий, в феврале часто идут снегопады, но морозы некрепкие. Зной, как и хотел, время от времени выбирался из «Светочничества» и странствовал по острову. На сей раз он пребывал в компании Лаарва, жителя Гольита, своего нового возлюбленного и, самое главное, партнёра. Они познакомились в июне, когда Зной объезжал самые значимые локации Гольита. Лаарв снимал кино в древнем городе Ильы, а Зной как раз забрёл поглядеть на роскошные руины арь~туанского театра (религия предполагала строительство как духовных заведений типа храмов, так и увеселительных). Это место собирались реконструировать в ближайшее время, и Лаарв торопился навеки запечатлеть прекрасные развалины, а Зной точно так же спешил их увидеть ещё не воскрешёнными. У Лаарва были загорелые сильные руки, а волосы и короткая борода – нежного медного оттенка. Зной позже думал, что на континенте на людей такого типажа он не обращал внимания. Кажется, ему всегда нравились гладковыбритые. Но этот запал в душу: он стоял на огромных камнях, озирая местность, как удивлённый пришелец, и казался весёлым божеством, пробудившимся ото сна и оглядывающим свои владения. Творческая энергия била из него бурным потоком, и Зной очаровался за пару мгновений. Лаарв же, заметив полный восхищения взгляд прекрасного юноши, своего не упустил. Он был раскрепощён и без стыда увёл нового знакомого с возвышенности, где находился театр, спрятал от жары и шума цикад и в первый же вечер знакомства нежно соблазнил в своём прохладном гостиничном номере. Зной был только за. В объятиях экзотического красавца он забыл обо всех своих печалях и вспомнил о них только через неделю, когда оказалось, что Лаарв вовсе не архипелажнянин. Он родился на юго-западе Понятного мира, и звали его Понлавр, но, окончив школу, он помчался на архипелаг и поступил в рьемскую академию искусств. Получил диплом и остался в Гольите, где и сотворил свой первый фильм, привлёкший внимание некоторых режиссёров Пестросколка. А сейчас снимал второй. Везде, везде вокруг Зноя – Понятный мир! Но этот факт не отвратил молодого человека от его нового знакомого. Да, на время они расстались, поскольку срок путешествия подошёл к концу и Зной вернулся в монастырь. Но Лаарв в августе закончил съёмки и сразу примчался в «Светочничество». Зною потом сделали выговор, мол, посетители, конечно, приветствуются, но нельзя ли вести себя потише, ведь сюда и семьи приезжают... Лаарв, услышав это, расхохотался, одарил Зноя взглядом, которому тот не мог сопротивляться, и через несколько минут они совокуплялись в траве снаружи комплекса, прямо под его стенами. Было жутко жарко, пыльно, Зной нечаянно глотнул земли, да и страшно было тоже, но воспоминание вышло ярким и страстным. Лаарв в постели совершенно не смущался и ожидал того же от партнёра. Зноя это удивляло и очень сильно радовало, ведь тот фотограф, наоборот, не издавал ни звука и лишь парой лицевых мускулов проявлял свои чувства. Зной сам старался лишний раз не выдавать себя при нём. Здесь же, на архипелаге, два человека не смущались друг друга и открыто наслаждались вместе. Лучшего юноше и не надо было. Как-то Лаарв приревновал своего молодого человека к Понмере, но Зной хмыкнул и спокойно ответил: да, сперва понравился, очень красивый; но не нашлось ничего общего, совсем ничего, и с чистой совестью и незамутнённым сердцем господин светоч отправился исследовать Гольит, где и повстречал свою... – Любовь, – подсказал Лаарв на этом месте. И добавил опешившему Зною, резко вжавшему шею в плечи: – А что? Ведь я люблю тебя, и ты это давно знаешь. Разве я давал повод усомниться в этом? И разве ты не чувствуешь то же самое? – Чувствую... – прошептал Зной. Так он узнал, что и ему в этой жизни дозволено говорить открыто «люблю» и слышать то же в ответ. И вот снежной зимой они стояли бок о бок на обзорной площадке Парского, откуда открывался вид на острые горы, похожие на старые зубы гиганта, и долину, напоминающую покрытый сахаром гигантов рот. Они, как и несколько десятков посетителей здесь, надеялись увидеть взлёт станции – а точнее, взлёт слова в бесконечность пространства и времени. В 14:01:50 начался обратный отсчёт. – Десять! – сканировала толпа. – Девять! По всему архипелагу, по всему континенту люди собирались такими группами. – Восемь! Не только на обзорных площадках, но и на обычных площадях и в любых других открытых местах. – Семь! Некоторые встречали новую эру в ресторанах на крыше презентабельных бизнес-центров. – Шесть! – Пять! – Четыре! Впервые за несколько столетий Понятный мир и Пестросколок ссинхронизировались. Понятные люди и архипелажняне замерли, трепеща от восторга. – Три! – Два! – Один! Вся планета глубоко вдохнула и задержала дыхание. Ноль. Но в Парском ничего разглядеть не удалось, хоть небо и было беззаботно-ясным. Ни ровно в 14:02, ни раньше, ни позже. Спустя полчаса физические и электронные издания стали разносить вести о том, что запуск прошёл успешно. – Я не расстроен, – говорил Зной Лаарву, когда они возвращались по узкой скользкой тропке к себе в гостиницу. – Ведь главное, что всё получилось. Тот кивнул. – Это, конечно, эпохальное событие, – заметил он. Самое что ни на есть историческое. Для космоса – ерунда, конечно, но вот для нас... Как если бы планета была подростком, получившим аттестат зрелости после долгих трудов, упорной учёбы. И понимающим, что это только начало. Впереди путь во взрослую реальность – дурную, наверное. Но пока юнец просто наслаждается своей силой, победой. Своим новым статусом. Ну как, чувствуешь себя исторической личностью? Зной смущённо улыбнулся, но он шёл позади Лаарва, так что собеседник этого не увидел. – Если честно – немножко да. Наверное, я не до конца осознаю масштабы произошедшего. Впрочем, оно, наверное, и к лучшему. А то лопну от мании величия. В гостинице их ждало письмо от королевы Аннилы – не электронное, а самое что ни на есть бумажное, заклеймённое именной восковой печатью. – Восьмого февраля будет торжественный обед, – сказал Зной, оторвав глаза от бумаги. – Приглашены, правда, всего несколько человек. Я и Веинз, в частности. К последнему Лаарв не ревновал, будучи прекрасно осведомлённым об отсутствии у того любых предпочтений. – Полагаю, тебе лучше отправиться как можно скорее? Зной пожал плечами. – Завтра куплю билет. Время есть. Надо будет только раздобыть парадный наряд. – Вечером сходим. В глазах Лаарва некоторое время назад начал разгораться огонёчек страсти. Сейчас он захватил человека полностью, и жар передался Зною. Они прилипли друг к другу, и Лаарв плотоядно сказал: – Я ублажал тебя как монашка, как беглеца с континента, как шамана сновидений. Но вот как историческую личность – ещё ни разу. – Думаешь, будут особые ощущения? – спросил Зной, непроизвольно обшаривая крепкий торс кинодела. – Я уже чувствую, что будут, – ответил тот. – Вся мудрость веков сейчас ляжет подо мной. Зной засмеялся. – Будь осторожен. И присосался к шее Лаарва. – Вот тебе первая историческая метка. – Слабовато, – сказал тот, снимая со Зноя разноцветный полосатый свитер. – Покажи мне истинную мощь столетий. Через несколько мгновений великий светоч отсасывал простому смертному. Позже они поменялись, а ещё позже история поддалась, покорилась и приняла в себя человеческий железный напор. И мудрость веков, и двуногая песчинка в ней остались довольны.

***

Понлёд провожал звёздный привет в особой ложе особого стадиона, выстроенного для ограниченного круга лиц вблизи полигона Ясносветного, откуда стартовала станция «Ясная». Кроме комиссии здесь были тримонархи со своими семьями, высшее руководство института (ректор Понток в том числе) и все причастные ко взлёту, от инженеров до маркетологов, фотографов и журналистов. Всего ВИП-персон набралось чуть более полусотни человек. Пончела, к сожалению, сюда провести было нельзя. Он не был ни родственником, ни супругом, хотя над исправлением последнего Понлёд всерьёз подумывал. Первые недели их в статусе пары были тяжелы. Пончел прятал внутри нерастворённую обиду и боль, покрывшиеся защитной оболочкой холодности и равнодушия. Горькая конфета с ещё более горькой начинкой. Когда они вместе смотрели телевизор (или кино про лётчиков, от которого фанател Понлёд, или про лохматую древность Дограндиозья и начало Грандиозья, к коему неравнодушен Пончел), особенно остро историк ощущал, что обнимает не человека, а неискреннюю оболочку, сброшенную кожу, даже не пытавшуюся блестеть на свету. Но в голове Понльда выросло, как опухоль, ложное воспоминание – о том, как им хорошо будет потом, если они всё преодолеют. Это воспоминание сформировалось из чувств, пробуждённых во снах, и подкреплялось редкими секундами, когда Пончел, забываясь, становился счастливым и становился собой. Нежным кофейным юношей, на чьё лицо любовно падает солнечный луч, превращая глаза в тёплые близкие звёзды. Тогда Понлёд привлекал этого беззаботного юношу к себе и мягко целовал. Но долго быть мягким он не мог – дикая натура прорывалась, пальцы превращались в когти, впивались в податливое тело, и вот тогда Пончел сжимался, как лакрица, прятался в свою скорлупу и, хоть не отказывался от секса, покидал на время полового акта своё тело, вновь оставляя Понльду одну шкурку. Понлёд страдал, жаловался Понлире и Понмиру и много раз спрашивал себя, нужно ли ему это. К сожалению, сердце всегда безапелляционно ответствовало: «Да, совершенно точно нужно». Порой историка утешала мысль: Пончел ведь тоже не съезжает с этого странного каменистого пути под серыми тучами. Зачем ему это? Наверное, он тоже надеется, что в конце будет свет, тепло и дом, правда?.. Понлёд трусил и не мог заставить себя даже заикнуться на эту тему. Пончел молчал тоже. Так они ковыляли, порой недоумённо поглядывая друг на друга и переживая в одиночку. Иногда ощущали прилив сил, иногда – полное опустошение. Но не останавливались. И где-то в августе окрепшая душа Пончела стала высовывать носик из норы. Всё чаще и чаще он становился тем, кого полюбил (да, полюбил) Понлёд, глядел на того без страха, без очевидной боязни получить палкой под дых. Глядел спокойно, уверенно и с лёгкой лаской. Потом – с лаской ярко выраженной, паточно-густой. А когда они были на северных горячих источниках, Пончел отдался Понльду в самом благородном значении этого слова. Не сделал одолжение, не пересилил себя, а с тихой радостью и весьма громким наслаждением поделился своим телом, не убегая из него, не прерывая зрительный контакт, и тогда тёплые звёзды были ближе, чем когда-либо в жизни Понльда. Его разрывало от счастья, ночью он выбежал из их бунгало и навернул вокруг туристического комплекса кругов двадцать, не различая ни погоды, ни времени. С тех пор действительно всё наладилось. Понлёд победил – в первую очередь себя. Пончел победил – в первую очередь себя. Всю осень они буквально не отлипали друг от друга, но на работе больше не занимались любовью. Ну, разве что иногда для разнообразия. Ведь они съехались, жили у Понльда и могли предаваться страсти в любую свободную от труда минуту, под архипзвук или в томной тишине. Зимой их пыл поумерился, просто превратясь из огненной страсти в тихую и удивлённую любовь. Каждый день они смотрели друг на друга и каждый день находили повод восхититься друг другом. В день отправления станции Понлёд, как и последние недели, ощущал себя цельной личностью, былые трещины которой сдерживали любовь Пончела и любовь к Пончелу. Ему спокойно, он уверен в завтрашнем дне, а потому со всей жадностью может поглощать день сегодняшний. Начался обратный отсчёт, который транслировал громкоговоритель (сам комментатор сидел в будочке неподалёку). На трибуне все задержали дыхание. Когда раздалось благоговейное «ноль», настала полная тишина. И в ней полыхнуло неизведанное пламя – такое мир видел впервые. А миг спустя из него поднялась ракета. Понлёд испытал смесь катарсиса и оргазма. В происходящем было что-то очень сексуальное, неприкрыто, бесстыдно плотское – и возвышенное, захватывающее, вызывающее трепет и желание пасть на колени. В Понятном мире мало истории. Это результат трудов политиков и интеллигенции, общая цель которых – сделать жизнь простой и чистой, без бремени лишней информации. Но даже с таким сдерживанием и цензурой история не смогла стоять на месте. И сегодня, сейчас, в эти секунды происходит историческое событие. Вот о чём думал Понлёд, и сердце его дрожало и болталось в разные стороны, пытаясь вырваться и улететь. Не зря же грудина – это клетка. Без неё, видно, сердце тешилось бы вволю, то уходя в пятки, то подпрыгивая к горлу, то наводя суету в кишках. Вот о чём думал Понлёд, уже совершенно отключившись от реальности. После этого выстрела в вечность пошатнувшийся от отдачи мир приземлился и, тряхнув разумом, отправился в привычный круговой бег. Понлёд с кем-то поговорил, посозерцал издали тримонархов, сел в подкативший автобус и вернулся в Престол Ясной Державы. Пончел смотрел отлёт на одной из десяти площадок под столицей, возведённых специально для сего мероприятия. Конечно, он вернулся раньше, чем Понлёд с полигона возле ЮЗ-4. И, проверяя их электронную почту, уже общую, первым увидел письмо. Так что Понльда, переступившего порог их дышащей воздухом квартиры, ждали в первую очередь тёплые объятия, мягкие прикосновения и страстный поцелуй, а во вторую – интригующее приглашение.

***

Понлёд несколько раз приплывал на Пестросколок как турист или гость, причём был тут совсем недавно, в декабре. Они с Понмиром навещали только родившую Понлиру на Ниилье. Она стала матерью девочки, и имя ей дали Понвысь – конечно, ввиду происходящего в мире. На Ниилье Понлире было весьма комфортно, но всё же она скучала по континенту и планировала через годик вернуться вместе с малышкой. Сейчас же, в феврале, Понлёд вновь играл роль официального лица. Поэтому его опять с самого берега сопровождал Знак, весьма бодрый и воодушевлённый. Кажется, он был крайне рад встрече. Всю дорогу до дворца они болтали непринуждённо, словно давние знакомые. И в поезде помощник посла вдруг наклонил голову, слегка улыбнулся и заметил: – Я тебя запомнил совсем другим. То ли в голове моей искривлённое пространство, то ли ты изменился. – Второе. Так мне хотелось бы думать, – ответствовал Лёд.

***

Обед проходил не в той же зале, что в далёком, уже отцветшем мае. Дворцовый слуга оставил Знака в холле и лично провёл гостя по широченной лестнице на второй этаж – в небольшое помещение, от которого дух захватило мгновенно. Стены, пол и потолок здесь были покрыты какой-то особой краской – мерцающей и струящейся. Комната вся находилась в лёгком движении, отчего немного кружилась голова и возникала дереализация, как при опьянении. Покрытия были вишнёвого цвета, и звёздными путями мерцали на них золотые искринки. Сами цвета, а ещё небольшой камин сразу обнимали вошедшего мягкой теплотой. На этот раз представлений с подменной правительницей не было. Королева Аннила явилась, когда все гости – Веинз, Зной, главный монах «Светочничества» Тьарк и Лёд – собрались за круглым столом. Лёд прибыл за несколько минут до неё, неловко поздоровался с присутствовавшими и занял место через кресло от Зноя. В него и села, неторопливо усмехнувшись, Аннила. Платье на ней было зимнее: закрытое и с высоким воротом. Винного цвета, идеально вписывавшегося в интерьер. Мужчины же оделись по-разному. Веинз сменил летний наряд на зимний – вместо яркого халата на нём горела алым яркая мантия, и он тоже удивительно попал в оттенки комнаты. Тьарк носил грубое монашеское одеяние, уже знакомое Льду по снам. Сам историк облачился в сапфировый костюм-тройку с плотно сидящим воротничком и цепью из белого золота на жилете (всё это взято в аренду, разумеется). Зной же был в кофейной водолазке и бурно-зелёной накидке, отороченной землистого цвета искусственным мехом. В общем, Светоч и историк оказались самыми яркими акцентными пятнами сей экспозиции. Королева приложила правую ладонь к правому глазу, и все сделали то же. – Рада вас всех видеть. Сегодня мы ничего не обсуждаем, ни к чему не готовимся. Сегодня мы просто наслаждаемся трапезой и нашим общим достижением. Архипелаг Пестросколок воспарил ввысь – заслуженно, наравне с континентом. Давайте поднимем бокалы! В кристально чистых, отражающих свет сосудах уютно плескалась бордовая жидкость. Это, должно быть, редкое звиньское вино, одно из самых крепких в мире. На языке Льда остался сладкий вкус, манящий, обещающий больше – больше вкуса, жизни, наслаждений... Историк бросил взгляд на Зноя – а тот смотрел в ответ. Обоим пришлось уткнуться в тарелки. – К сожалению, комната слишком мала, чтобы организовать здесь живую музыку и выступления артистов. Однако это самое интимное помещение для приёма гостей во дворце, и я посчитала, что оно как нельзя лучше подходит для нашего камерного праздника. Если хотите, нам поставят пластинку с музыкой. – Благодарю, Простая, за ваши заботы. Комната эта великолепна. А музыка, – с улыбкой произнёс Веинз, – нам не понадобится, полагаю. Ещё пара глотков чудесного напитка – и звонче всяких трелей разольются здесь дивные беседы. Он оказался прав. Зной, например, через несколько минут полностью расслабился. Он старался сидеть прилично, сдержанно на мягком стуле, но в глубине души ему уже стало плевать на приличия. Время от времени Зной ловил взгляд Льда и останавливался на его лице. Что им было сказать друг другу? «Я тебя помню, я помню нашу связь сквозь время и пространство, и ты важный, чёткий силуэт, навсегда застывший на холсте моей жизни». Тёплые карие глаза сталкивались с глубокими синими, происходили цветообмен, смешение красок, бессловесный разговор. Они обменивались вибрациями или чем-то вроде того – и, чего греха таить, любовались друг другом. – Простая, – вдруг сказал Лёд, вынырнув ненадолго на поверхность своего холодного моря-сознания. – Знаете, что приходило мне в голову? Они ведь могли... Ну, векторные люди могли подменить звёздный привет. Отправить тот, что был изначально. Но потом я подумал... Вы ведь всё равно это заметите. Ваши светочи. И предотвратите. Аннила, пившая совсем мало, согласно улыбнулась. – Подобный план и правда приходил в голову некоторым на континенте. Это отражалось во снах. Однако надо признать, что на высшем уровне он одобрения не снискал. Ваши тримонархи благородны и неконфликтны. Нам даже не пришлось вмешиваться. Отправлен был привет именно с нашей редакцией. Не беспокойся. – Простая, – тут же заговорил Веинз, – а вообще, стоило оно того? Что насчёт последствий? Тьарк, его начальник, стрельнул в говорившего осуждающий взгляд, а Зной с любопытством повернулся к Анниле. – Вы ведь прожгли уже вероятности? Королева кивнула и пояснила Льду: – Светочи, учившиеся непосредственно у пороонцев, могут не только проводить беседы. Ещё они умеют заглянуть в будущее. Вернее сказать, они видят несколько наиболее врзможных вариантов развития событий. Мы рассмотрели и последствия отправки звёздного привета. К сожалению, одно из возможных – это что адресат найдётся. Жители другого мира расшифруют наш текст и не захотят, чтобы мы вмешивались в космос и путали уже сложившийся раздел территорий. И тогда случится бегосень. Тьарк поджал губы, а Зной помрачнел. – Ты знаешь, что такое бегосень? – спросил Веинз историка, пытавшегося выглядеть естественно. Лёд честно помотал головой. – Это осень на Убежавшем острове, – сказал ему Веинз. – Точнее, один её месяц – ноябрь. На тридцать дней остров окутывает тонкая прозрачная пелена – «тумос» её называют местные. Это вроде как туман, но хочется её назвать скорее паутиной. Связь между городами пропадает. И даже между кварталами. – Иногда и между улицами, – заметила Аннила. Веинз кивнул и продолжил: – Солнца не видно. Или лёгкий туман, или ночь. На это время зажигаются светбеги – особые фонари, которые в три раза ярче обычных. Они горят, наверное, пятнадцать часов из двадцати четырёх. Людям очень одиноко. Они могут встретиться на работе, если доберутся до неё без травм, но не могут позвонить, не могут написать. Это какая-то электромагнитная аномалия: средства связи не действуют, однако электричество работает. – Бегосень в целом и есть аномалия, – снова вмешалась Аннила. – Верно. Так вот, сам понимаешь, в ноябре вырастает число самоубийств либо их попыток. Подавлены будут самые стойкие и позитивные. Люди редко улыбаются, они сонливые и агрессивные. Хотя есть клубы «Солнце, солнце» – там собираются, чтобы веселиться, несмотря ни на что. ...И, конечно, в такой период не до развития – все силы брошены на то, чтобы выжить. Нашими стараниями бегосень может распространиться на весь мир. И длиться будет не месяц, а, скажем, три. Это замедлит прогресс на планетарном уровне. Вот такая вот холера, – завершил мотылёк. Соглашаясь с ним, Аннила сжала губы в прискорбной полуулыбке, и на её щеках проступили очаровательные ямочки, на которые и Зной, и Лёд лишь сейчас обратили внимание. – Однако увидены были и другие вероятные исходы, – сказал Тьарк. – Мой любимый такой: звёздный привет парит в вечности, никем не замеченный, мы же, вдохновлённые и набравшиеся опыта, продолжаем космозодчество. И однажды в небо отправляется человек на звездолёте. В таком случае мы можем стать теми, кто разделяет планеты и галактические маршруты с иными представителями нашей вселенной. – Мне тоже по сердцу этот вариант, – кивнула Аннила. – Он утверждает человека – Понятного и архипелажца – властелином любого мыслимого царства. – Когда мы узнаем, какая возможность одержала верх? – спросил Лёд и понял, что не способен проглотить больше ни крошки. Он сильно налегал на пирог с изюмом и теперь внезапно почувствовал, будто вот-вот лопнет. – Мы – никогда, – ответила Аннила. – Это увидят своими глазами будущие поколения. Может быть, через сотню лет. Может, через две сотни. И это самые краткие сроки. Дела вселенной разворачиваются по иным законам времени. Ей некуда спешить. – И то верно, – сказал изрядно захмелевший Тьарк и вдруг рявкнул: – За вселенную! Они выпили, ещё немного посидели, а затем Аннила деликатно пожелала всем доброго вечера и пригласила гостей насладиться отдыхом в отведённых им покоях. – Мне не хотелось бы, чтобы это была наша последняя встреча, – на прощание сказала Простая. – Я считаю нас друзьями и в некотором роде заговорщиками. Я стану приглашать вас ещё, а ответить или нет – дело ваше. Гости тут же клятвенно пообещали собираться по первому зову владычицы, и каждый в глубине души знал: вряд ли так сбудется.

***

Зноя и Льда провожал один на двоих дворцовый слуга, поскольку их покои неожиданно оказались в одном крыле. Молодые люди, пока шли, о чём-то расспрашивали служащего и таким образом участвовали в диалоге втроём. Звиньское вино быстро ударило в голову, но и давало пощады тоже быстро. Когда Лёд сел на кровать с балдахином в своих покоях, он был почти трезв. Приняв душ и облачившись в домашнее дворцовое одеяние (шёлковые широкие штаны и рубаху с длинными рукавами, расшитую райскими птицами и виноградными лозами), Лёд некоторое время полежал на мягком покрывале, закинув руки за голову, а затем вдруг заметил, что за окном – удивительно красивый снегопад. Пожалуй, снаружи, в дворцовом коридоре, он выглядел бы ещё красивее. Так Лёд нашёл повод выскользнуть из своих апартаментов. В гостевом коридоре не было витражей, и из огромных окон действительно открывался шикарный обзор. Историк разглядел за снежной завесой акварельные сизо-сиреневые горы, и его сердце сжалось от тоски по этому краю планеты. Кто как, а он-то точно не пропустит ни единого приглашения королевы. Здесь слишком хорошо. Молодой человек услышал мягкие шаги и повернул голову вправо. Тоже в домашней обуви и похожем костюме (только салатовом, а не персиковом) ко Льду приближался красавец Зной. Историк любит Пончела, и светоч любит Лаарва. Но есть в уголках их душ шалашик, предназначенный только друг для друга. Они не строили его специально, не желали его. Однако течением жизни обоих занесло туда, а они не всемогущи, чтобы сопротивляться. Зной улыбнулся немного виновато и не отстранился, когда Лёд потянулся к нему и приобнял за плечи. С минуту они просто глядели друг другу в глаза, пока снаружи бурлила судьба, рушась на мир крупными неизбежными снежинками. – Я скучал по тебе, – неожиданно для себя произнёс Лёд. Голос его осип. Зной светло улыбнулся и сказал в ответ: – Я думал о тебе. Всё-таки он не похож на Пончела. Всё-таки он не похож на Понсада. Он – особенный. Глаза историка вспыхнули сапфировым пламенем, и на секунду он обратился Льдом многомесячной давности, покоряющим одним кивком прекрасной головы, увенчанной мягкой шевелюрой, словно короной из белого золота. Зноя это не испугало и не возбудило. Он с любопытством рассматривал молодого человека, пожирающего его глазами. Лёд придвинулся ближе и коснулся губами губ Зноя. Тот улыбнулся, прильнул к тёмному дому и вернул поцелуй. Это был рывок в прошлое, исполнение желаний и окончательное закрытие дверей. Архипелажняне играли со Льдом в сознании его же самого, его мыслями и чувствами манипулировали, и он не в силах не сдаться. Зной был оружием в этой игре, но слишком много своего сердца и воспоминаний вложил в неё. Они могли бы зайти дальше, время, место и обстановка выстроились как нельзя лучше, мир благоволил, и они хотели друг друга. Но оба видели черту. После небольшой серии сочных поцелуев они прервались, держа друг друга в объятиях. – Остановимся на этом, да? – спросил Лёд с явным сожалением. – Да, – смиренно ответил Зной. Они ещё немного подержались друг за друга, поглядели в глаза. Потом Зной вновь немного виновато улыбнулся, они обменялись коротким поцелуем и синхронно разорвали объятия. Лёд приложил правую ладонь к правому глазу. – Доброй ночи. Зной повторил жест. – Доброй, – прошептал он. Разойдясь по комнатам, оба легли не сразу. Лёд стоял сразу за дверью, чувствуя, как колотится сердце, и кусал кулак. Зной сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Он запустил пальцы в густую шевелюру и думал, что ему надо посоветоваться с Понсадом – тот явно эксперт в подобных вещах. Стоит ли говорить об этом возлюбленным? Конечно, да, но... Оба не делились в подробностях, как именно участвовали в переговорах по звёздному привету. Что, если сегодняшнее происшествие просто обозвать анахронизмом? Оно должно было случиться в мае, но произошло сейчас. Или не стоит сеять ложь? И Лёд, и Зной были в смятении.

***

Наутро, провожая гостей, королева Аннила сказала: – Наша сегодняшняя встреча вышла весьма краткой. Думаю, уже через день она покажется вам просто сном. Предлагаю так о ней и помнить – краткий миг меж явью и дрёмой, собрание друзей на границе реальности, воспоминание о котором греет в тяжкие часы. Зной и Лёд восприняли это обращение слегка по-своему. Они переглянулись, едва заметно улыбнулись и разошлись. Светоч, мотылёк и Тьарк сели в ребристое старомодное авто (в Понятном мире такие выпускали тридцать лет назад) и укатили в монастырский комплекс. Льда и Знака машина повезла на вокзал.

***

Королева Аннила глядела с балкона, как два автомобиля разъезжаются в разные стороны от придворцовой площади. Ей было весело.