Практическое пособие: Если вы вдруг стали родителем

Комната напоминала убежище после шторма, живущее остаточным теплом дня. Воздух был тёплым и чуть влажным, как после ванной, с легкой примесью чего-то синтетического — возможно, запаха новеньких батареек в пульте или недавно включенного увлажнителя. На полу машинки, крышка от йогурта, смятый носок, наклейка, прилипшая к ручке дивана, пустая миска из-под сухого завтрака... На диване же откисали двое уставших роблоксианинов. Кул Кид сидел с ногами под себя, спина сгорбившаяся, глаза, как спутники, направлены только к сигналу экрана. Впервые за долгое время в нём была натянутая, как нить, концентрация. На стене проектировался мультик: громкий, кислотный, с молниями и взрывами, где главный герой бегал по кибер миру, ломая всё, что двигалось. Кид не моргал, не дышал; он жил в этом мультике. Зрачки расширены, как будто втягивают в себя яркое, бесконечное движение. Не каждый день можно выпросить у папы проектор на время мультиков. Отец сидел рядом, как будто забыл, как двигаться: голова откинута назад, одна ступня в носке, вторая босая, в руке почти выпадающая кружка с недопитым кофе, уже холодным. Н7 не сидит, а скорее завис, словно забытый процесс в системе. Тело вмято в подушку, спина изогнута устало, глаза полузакрыты, смотрят не на экран, а сквозь него, как в засвеченную фотографию. В голове Н7 томился покой, такой, каким он бывает только в детстве, с конфетной липкостью на пальцах и абсолютной уверенностью, что завтра всё будет хорошо. За спиной остался долгий рабочий день: не работа мечты, не набеги в киберпространстве, как раньше. Теперь всё просто и понятно: уборка, обслуживание, доставка почты, бесконечные извинения, хотя Н7 уже от этого чувствует себя, как выжатое сушёное яблоко, чтобы хоть попытаться вспоминать о работе. На стене, чуть покосившись, держался рисунок маркером: дом, солнце, фигуры с конусообразными головами. Полосатый плед, сбившийся с кресла, напоминал змею, которая решила вползти под стол. Всё здесь дышало недавней жизнью, шумной, весёлой. С потолка свисала оборванная гирлянда, одна лампочка мигала упрямо, как будто что-то хотела сказать на азбуке морзе. Под батареей пряталась засохшая фигурка из пластилина — возможно, динозавр, возможно, утка. Подушку давно уронили на пол, и теперь на ней спал один из плюшевых жителей — серый, потертый заяц, у которого давно оторван один глаз. На столе сзади: стакан с липким кольцом сока на донышке и выцветшая карточка с героем из мультсериала. Окно чуть приоткрыто, за занавеской лениво шевелится воздух, принося ночные звуки то ли скрип велосипеда, то ли лай соседской собаки. Единственное чем комната шумит это звуками мультика. Резкие всплески света отражаются в стекле окна. Сцены от экрана мигают на стенах, на щеках ребёнка, на щетине отца, диоктрях его очков. Громкие реплики героев рвут воздух: «Ты был злом! Почему ты теперь добрый?!» «Потому что у меня появился этот скиптир, я должен спасти мир, а не уничтожить!» «Нет! Ты был с нами! Ты... ПРЕДАТЕЛЬ!» Но в какой-то момент… в мультфильме происходит нечто, и взгляд Кул Кида, не отрываясь от экрана, становится глубже, медленнее. Он всматривается, не ради веселья — ради смысла, настойчиво зреющего вопроса. Ребёнок ещё не поворачивает голову. Он просто впитывает — сравнивает. Где-то внутри Кул Кида соединяются вещи, которые взрослые давно бы разделили: герой, злодей, отец, экран, жизнь. — Пап… — Н7 вздрагивает чуть-чуть, как будто проснулся — А ты… — Он замолкает на полуслове, смотрит, как экран гаснет на миг, а потом снова вспыхивает битвой. — Ты раньше тоже был… как он? Н7 не отвечает сразу. Он смотрит на сына — на его лицо в свете экрана, серьёзность Кул Кида, редкую для такого гиперактивного малыша. И впервые за весь вечер он ставит кружку на ручку диван: — Ты... хочешь знать, каким я был до тебя? — переспрашивает он, чуть приподнимая бровь, будто не сразу поверил в вопрос. — Ага! — с энтузиазмом кивает Кул Кид. Он тут же вскакивает, соскальзывает с подушки, запрыгивает обратно, подгибая ноги, словно пружина, и хватает отца за руку, дергает её, не в силах усидеть на месте: — Расскажи всё! С самого начала! Только не упускай взрывы — и чтоб как у него, и чтоб кто-то был крутой как я! — Он улыбается во все зубы, глаза его сверкают. Чистый восторг. Отец смотрит на него долго, как будто пытается запомнить каждую черту, каждый отблеск света в этих чёрных маленьких глазах. Он выдыхает тихо и глубоко. — Хорошо, — произносит он, и голос его становится чуть глуше. — Только ты должен знать: до тебя я был совсем другим. — Ещё круче? — шепчет Кул Кид, придвигаясь ближе, почти нос к носу. Отец медленно качает головой. — …Нет, я был ужасен, — отвечает он. Его голос переходит на шёпот. Экран гаснет. Слабый свет уходит, и комната погружается в полумрак. Лишь неясные контуры мебели ещё видны в тени. На несколько секунд наступает тишина. Потом звучит голос отца — уставший, но твёрдый. Н7 начинает рассказывать историю, которую он не произносил вслух много лет.

***

Его звали 0007n7. Его разыскивали под этим именем. Проклинали это имя. Боялись это имя. До появления сына Н7 был для серверов чем-то вроде вируса-призрака. Он не просто воровал данные или прокладывал себе путь через защиту — он стирал следы так, будто его никогда не было. В сетях Н7 был миражом, глюком, статистической ошибкой. Программы не понимали, что именно пошло не так, админы списывали всё на сбой, даже когда теряли терабайты информации или неделями не могли восстановить внутренние системы. Для них 0007n7 был полтергейстом в коде, бесформенной угрозой, которую невозможно было поймать, а тот только смеялся, наблюдая, как они метались по логам, как слепые по лабиринту. Н7 "работал" ночами, при слабом свете фонарей, в тишине, нарушаемой только ритмом хаоса в наушниках. Это был не просто способ сосредоточиться — это был его способ существовать. Погружался в сети с холодной методичностью, будто раздвигая стены чужих систем голыми руками. Действовал точно, быстро, не оставляя следов — подменял данные, рушил цепочки, редактировал служебные переписки и переписывал административные уровни, стирая имена реальных людей и назначая на их место вымышленных. Программы под его контролем начинали выполнять бессмысленные задачи, запутывали отчёты, ломали логистику, пока всё не разваливалось окончательно. Иногда Н7 делал это ради тренировки, иногда — ради чистого удовольствия. Хакер однажды стал виртуальным сотрудником банка, взял на себя бухгалтерские функции, оптимизировал финансовые потоки и вскоре заслужил премию, пока не начал незаметно списывать суммы на свой счёт с названием "Почему нет". После, его уволили. Н7 был резким, насмешливым, самоуверенным до невозможности. Он не терпел правил, не выносил авторитетов и не признавал, что может ошибаться. Хакер хвастался, действовал так, будто других не существует, и в этом было что-то слишком эгоистичное. Говорил мало, но метко: его слова несли холодную логику иногда горели бессмыслицей, и часто после них в комнате воцарялась тишина или кто-то уходил, раздражённый или уязвлённый. Н7 не стремился нравиться, считал такие социальные игры пустыми и излишне затратными. Учился он быстро, цепко, без лишних эмоций — задачи решал машинально, с полной концентрацией, как будто каждый экзамен — просто ещё один уровень. На лекциях появлялся редко, но знал столько же, сколько и остальные; большую часть времени проводил за компьютером в своей комнате, которая больше напоминала серверную: провода, мониторы, изолента, старые винчестеры в коробках и жужжащий кулер. Курсовые Н7 писал сам, часто намеренно усложняя структуру, шифруя код и оформляя его так, что понять могли только преподаватели. Одежду выбирал как попало — однотонные тёмные куртки, джинсы, кроссовки без маркировки, футболки с нелепыми принтами, купленные наугад, чтобы не выделяться, не тратить энергию на внешний вид. Питался плохо, наспех, в основном фастфудом и тем, что не требовало готовки; еду видел как функциональный элемент, не более. Он жил в режиме, где не было места слабости: сон — по графику, еда — по необходимости, люди — по минимуму. Отношения казались ему уязвимостью, ненадёжным кодом, способным нарушить всю систему. Н7 ценил только то, что можно было просчитать, подчинить или исправить. Всё остальное — вызывало у него ярость, если мешало, или скуку, если игнорировалось. У него был друг, но сам Н7 так никогда его не называл. Просто ещё один парень с курса, такой же замкнутый, но по-другому — не от холодности, а скорее от тревожной отстранённости. Ему было около двадцати, как и Н7, худой, сутулый, с вечно тёмными кругами под глазами и пальцами, вечно испачканными чернилами или термопастой. Одевался роблоксианин странно — то ли как эмо, то ли как кто-то из другой субкультуры: длинные тёмные плащи, тяжёлые ботинки, чёрные ногти, фиолетовая кожа, театральные маски, и каким-то ломаным чувством стиля, будто он собирал себя по фрагментам. Говорил тихо, но часто, и у него были идеи — сумасшедшие, дерзкие, иногда гениальные, но Н7 перебивал, обрывал, делал по-своему. Тот не спорил, просто отступал, молча соглашался, даже когда явно был прав. Иногда исчезал на пару дней, и хакер не сразу это замечал — просто код писал один, как всегда, комментируя всё себе. Н7 не считал его слабым или медленным, однако проще назвал не таким умным как он сам, хотя именно с ним ему почему-то было проще молчать. Сейчас, ни вспомнить его имя, ни лицо. Сохранилось только ощущение: запах дешёвого одеколона, нервная улыбка, скелет, глаза, в которых было странное, тёплое присутствие — что-то живое, чего у самого Н7 тогда ещё не было. Больше всего, больше всех взломов в университете, больше падений крупных систем, Н7 ненавидел одну единственную пиццерию — Пицца Братьев Строителей. Роблоксианец наткнулся на неё случайно — пока заказывал пиццу ночью, уставший, максимально голодный. Блюдо приехало холодным, тесто сырым, а соус вытек через коробку. Это была мелочь, но именно она зацепила. Н7 ставил колкий отзыв, потом — из чистого интереса — нашёл дыру в их системе и взломал внутренний интерфейс. Сначала — подменил рецепты, удалил базу поставок, создал несколько ложных филиалов, которые «перехватывали» заказы и списывали ресурсы. Один раз он отправил на центральный склад докладную на сотни литров майонеза и фальшивую инструкцию, якобы от владельца сети, о замене всех соусов. Потом — изменил рецепты в базе, добавив несочетаемые ингредиенты и удалив сыр из всех вариантов меню. Позже — полностью стер внутренние данные о поставках, вызвав сбои в логистике по всему городу. Он делал это постепенно, методично, как будто готовил месть годами. Потом — как-то он подделал заказы от имени головного офиса, отправив на склад фуру с упаковкой из другого штата. В другой раз — переписал голосовую систему автоответчика, и она начала разговаривать голосом, из вырезок старых фильмов ужасов, а на фоне играла музыка из "Пятница 13". Апофеозом стала инсценировка пожара: через управляющий модуль вентиляции он вызвал перегрев на кухне, что привело к срабатыванию пожарной сигнализации, эвакуации и двум неделям закрытия. А после открытия добавил реальный модуль огня, после чего пиццерия снова закрылась на три месяца, благо что никто не пострадал, но сам факт этой ситуации забавен. Однако, особое внимание он обратил на одного из доставщиков — Эллиота. Тот был не таким, как остальные: вежливый, искренне добрый, улыбался каждому клиенту, даже если его не слушали, да и больно богато одевался для обычного доставщика. Он был отзывчив, всегда готов помочь, и действительно верил, что его работа делает чей-то день лучше. Когда Н7 узнал, что Эллиот — сын одного из основателей сети, он принял это как вызов. Начал с мелочей — путал заказы, удалял смены, подставлял так, чтобы его обвиняли в просрочках. Эллиот терпел, пытался разобраться, звонил в полицию, писал жалобы, просил администрацию обратить внимание. Он не хотел мести, просто хотел справедливости, но Н7 опережал каждый шаг: стирал следы, менял метаданные, ломал его сообщения, будто играя в игру, где у него всегда было на два хода больше. И когда в городе начали появляться объявления «Разыскивается хакер "0007n7". Опасен. За информацию — вознаграждение», он не испугался, даже рассмеялся. Это было признанием — неофициальным, но чётким. После этого Н7 стал осторожнее: сменил внешний вид, удалил старые фотографии, сбрил волосы, выкинул все куртки, которые носил годами, уничтожил старые устройства, на которых получалось быстрее узнать кто пользователь. Как-то, копаясь в секонд-хенде в поисках чего-то, что бы его «перепридумало», он наткнулся на нелепую шляпу в виде гигантского бургера — яркую, с бутафорским сыром и зеленью из фетра. Она показалась ему настолько глупой, что Н7 просто засмеялся, беззлобно, впервые за долгое время. И купил её. С тех пор иногда надевал — не как маскировку, а как абсурдный символ: никто не заподозрит хакера в человеке с бургером на голове. И почему-то в этой шляпе он чувствовал себя чуть менее злым, хотя сам бы в этом никогда не признался. В один день Н7 медленно вошёл в пиццерию вместе с тем другом — таким же взломщиком, с которым их связывали только совместные дела и общие планы. Кажется, его звали Ноли... Друг выглядел как живое воплощение ночного киберпанка: вся его одежда была чёрной, но с частыми фиолетовыми оттенками, будто отражавшими мерцание неоновых огней города. Лёгкая сеть из тонких проводков и светоотражающих вставок пересекала его куртку и брюки, придавая загадочный и слегка смутный вид. Н7, напротив, выглядел гораздо легче и даже дурашливо — на нём был свободный жакет с яркими нашивками, джинсы клёш, которые шуршали при каждом шаге, и новая шляпа, которую он почему-то не снимал даже в помещении. Это был явно его новый фирменный стиль — смешной и немного вызывающий. Пиццерия была полна посетителей: громкий шум разговоров, смех, звон посуды — час пик. Несмотря на это, тут царила чистота: кирпичные стены "сияли", полы блестели после уборки, а столы и стулья выглядели ухоженными: на каждом столе аккуратно стояли баночки с приправами и свернутые салфетки, добавляя уюта. Н7 достал из кармана своё новое изобретение ГУИ — компактное устройство с плавно мерцающим черно-красным экраном, объединяющее все нужные скрипты и комбинации в одном интерфейсе. — Что? — спросил друг, оглядывая меню на стене. — Пиццу пеперони, — ответил Н7, быстро нажимая на панели несколько кнопок, чтобы запустить скрипты для оформления заказа. Кассир, в чистой красной рубашке и козырьком на голове, быстро принял заказ. Они удобнее устроились за столиком у окна, пытаясь заглушить свои реплики чужими возгласами. Ноли бросил на Н7 взгляд, полный лёгкой иронии: — Если тебя ищут, то, по крайней мере, эта шляпа с бургером хорошо отвлечёт — кто-то точно за ней засмотрится, а не за тобой. Н7 усмехнулся и поправил необычный головной убор. — Может, это мой секретный код маскировки, — ответил он с улыбкой. — Никто не решится тронуть парня с такой шляпой. Ноли пожал плечами и, слегка наклонившись, спросил серьёзнее: — Ты правда думаешь, что новая внешность спасёт тебя? Н7 откинулся на спинку стула, провёл пальцем по гладкому корпусу панели и задумчиво сказал: — Это не просто маска. Это новый уровень. Теперь никто не найдёт меня. Но я всегда на связи — со всеми нужными каналами и скриптами, благодаря ГУИ. За шумной суетой пиццерии — гул голосов, звон посуды и аромат свежей выпечки с пряностями — за окном колыхались листья на ветру. Она была простой, даже типичной: всего пара столиков у стены, скромный прилавок и яркие неоновые вывески, от которых мягко мерцал свет на потолке. Запах свежей пиццы смешивался с легким ароматом томатного соуса и трав. В маленьком зале теснились несколько посетителей, разговоры и смех пересекались с звонкими звуками тарелок и приближающегося часа пик. Эллиот уставший, как будто только что пробежал марафон, — ввалился внутрь, бросил рюкзак и поспешил в комнату для персонала, чтобы хоть на минуту отдохнуть и перекусить. Н7 и Ноли сидели за одним из столиков, ожидая свой заказ. Он бросил взгляд на Эллиота, и его губы скривились в лёгкой, но злобной улыбке — будто испытывал удовольствие, наблюдая за тем, как тот спешит спрятаться от суеты. Ноли, заметив это, посмотрел на Н7 с хитрой усмешкой. В его взгляде мелькало понимание — он ощущал, что между ним и Эллиотом существует нечто большее. Эта невидимая искра, напряжение, которое сложно было назвать иначе как… "сексуальным". И в этот момент воздух между ними слегка потяжелел. И всё это, словно сериал, где главный сюжет — не любовь, а вечная игра в кошки-мышки, с тонким намёком на «сексуальное напряжение», которое скорее напоминает разрядку напряжённых отношений соседей, которые уже давно ненавидят друг друга, но никак не могут перестать бросать друг в друга взгляды через щёлку двери. И тихое воздыхание по тем временам, когда были вместе. Но, Н7 и Эллиот лишь гротескно напоминали их в глазах Ноли. — Эллиот! Заметь меня!! Я же так стараюсь испортить тебе жизнь, лишь потому что хочу своего внимания!! — начал наигранно тихо кричать Ноли. — Сам щас платить за еду будешь. — прыснул Н7, разозлившись на друга. — Он неудачник, который зачем-то решил работать доставщиком пиццы хотя у самого есть ебаный особняк и родители миллионеры! Пусть малиной жизнь не кажется. — проворчал хакер. На столе уже давно томились остатки пиццы, а в воздухе висел приторный запах дешёвого сыра и томатного соуса. Ноли смотрел на пиццу перед собой — тонкое, хрустящее тесто с золотистой корочкой, ещё тёплое и мягкое внутри, покрытое ярким, насыщенным томатным соусом с нотками базилика и чеснока. Сыр плавился идеально, тянулся длинными нитями при каждом кусочке, а сверху лежали сочные ломтики пепперони с едва заметной остротой и ароматом копчёности. Мелко нарезанные грибы добавляли лёгкую землянистую нотку, а щепотка орегано и свежемолотого чёрного перца придавала пицце изящную пряность. Каждый кусок был насыщен вкусом, который согревал и притягивал, несмотря на странную злобу, затаённую в глубине души, готовили они действительно отменно. Н7 спокойно жевал кусок пиццы, внимательно наблюдая за обстановкой, будто вообще не чувствовал вкуса. — Сегодня покажу, как с таким лицом можно пройти незаметно куда угодно, — взволновано сказал Н7, показывая пальцами на своё злобно улыбнувшееся личико, — и вытянуть из самой кухни то, что нужно! — Чел, ты тупо побрился... — поднял бровь Ноли, на что в ответ получил цыкание и закатывание глаз. — Согласись хотя бы, что моложе выгляжу. — раздражённо промямлил Н7, махнул рукой, не став ждать ответа, пошёл. Ноли молча кивнул, будто давно заучил паттерн поведения, поглядывая на дверь, за которой слышались звуки готовки. Н7 медленно, не спеша направился к кухне, не изменяя выражения лица. Его движения были плавными и аккуратными, без лишнего шума — даже не обратили внимания! Пройдя в служебную зону, он стал почти незаметен среди занятых поваров, словно тень. Глаза Н7 слегка напряглись — устройство медленно сканировало коды печек, и вот на экране начали появляться искомое, мелькая в ряду цифровых символов и скрытых алгоритмов. В этот момент он невольно подумал о том, что давно пора купить новые диоктрийные очки — зрение заметно ухудшилось, и различать мельчайшие детали на мерцающем экране становилось всё сложнее, словно смотришь сквозь мутное стекло. Воздух вокруг был пропитан запахом горелого масла и старой пиццы, а из кухни доносились приглушённые голоса и шум работающей техники — всё это казалось настолько обыденным и одновременно опасным, что кровь в жилах застывала на мгновение. Напряжение росло, повара нервно переглядывались, их взгляды то и дело скользили к панели управления, на которой работал Н7. В самый критический момент он призвал своего клона — точную копию себя с таким специально нарочито глуповатым лицом, но с специально неуклюжим поведением. Клон шумно бросился к плите, громко крича и стуча кастрюлями, вызывая раздражение и отвлекая поваров от панели управления печками. Сам же Н7 бесшумно растворился в воздухе, став невидимым, и, словно тень, скользнул к панели, быстро и аккуратно сохранил все коды в зашифрованный файл на своём устройстве. Сердце билось чуть чаще, но голос разума спокойно напоминал — это ещё не конец. Никто из кухни и посетителей даже не подозревал, что этот «глуповатый» парень только что украл ключ к настоящему аду. Насчёт клона, как зацепка к его делу он не повлияет, ведь даже свидетелей не будет. Н7 тихо вышел из кухни, сливаясь с обычными посетителями. Возвратился к столику, он коротко кивнул Ноли, который уже ожидал. — Код есть. Готов к следующему шагу? — Как всегда, идеально, — ответил Ноли, улыбаясь, пытался загладить вину за прошлые подколы, раздражавшие Н7. Н7 ухмыльнулся в ответ — холодно и бездушно. Студенты спокойно вышли из пиццерии, словно обычные посетители, ничем не выдаваясь среди спешащих по улице прохожих. Хакер чуть склонил голову, проверяя, что за ними никто не следует, а Ноли, держа в руках пустую коробку из-под пиццы, шагал рядом, легко улыбаясь, будто только что съел лучший обед в своей жизни. Выбросил в мусорку, предворительно поломав на две части. Воздух за дверью казался тяжёлым, горячим, в отличие от места где сидят много роблоксианцев и работает всего один кондиционер. Н7 достал ГУИ и начал что-то туда вписывать. Сначала в пиццерии всё шло своим чередом — повара суетились, подавая свежие заказы, а посетители лениво болтали за столиками, но постепенно что-то начало идти не так. Сначала одна из печей издавала лёгкие потрескивания, которые почти никто не заметил. Потом температура внутри начала расти слишком быстро, панели управления мигали тревожными красными огнями, и с неё повалил едва заметный дым. Повар, заметив это, попытался открыть дверь на кухню, чтобы проверить оборудование, но дверь неожиданно заела — она не поддавалась, словно заперта невидимой рукой. Люди на кухне переглянулись, но никто особо не обратил на это внимание, списав на случайность или технический сбой. Между тем, другая печь вдруг отключилась сама по себе, издавая пронзительный визг, и тоже начала нагреваться до опасных температур. Посетители уже начали замечать тревожные признаки — запах гари стал густеть, а в воздухе повисло негодование. Несколько человек подошли к дверям на кухню, чтобы понять, что происходит, но двери оставались непроходимыми. Внезапно из одной из печей вырвался яркий всплеск пламени, и сразу за ним последовал громкий взрыв. Стены задрожали, окна пиццерии взорвались, разлетаясь тысячами осколков. Дым и огонь мгновенно заполнили помещение, и паника охватила всех вокруг — люди метались, пытаясь выбраться, но запертые двери кухни превратились в смертельную ловушку для многих. Эллиот сидел в тесном техническом помещении, неспешно грызя хрустящее яблоко, когда внезапно сквозь металлическую дверь ему в нос ударил резкий запах гари. Он поднял голову и увидел, как из кухни повалили густые клубы чёрного дыма. Поняв, что происходит что-то страшное, поспешил в сторону выхода, но вдруг сверху с треском рухнула горящая деревянная доска. Теперь он стоял в ловушке из огня и страха, его тело пронизывала нестерписая жгучая боль, будто каждая клетка разрывалась на части. Его лицо было искажено мучениями — кожа обгорела так сильно, что казалось, она вот-вот лопнет, треснет и сойдёт хлопьями, обнажая сырую, разорванную плоть. Жар пламени отчаяния и злобы жёг изнутри, словно раскалённое железо, а глаза слезились от невыносимого запаха гари и горьких слёз. Левая рука пульсировала режущей болью, судорожно сжимаясь, разжимаясь, но огонь не отпускал — защита прожжена насквозь, а нервные окончания тупо отдавали сигнал о новом спазме. Эллиот чувствовал как страх и боль переполняют его, а мир вокруг превращается в пылающий ад из которого нет выхода. Внутренний голос и умолял о помощи и жалобно искал выход, здравомыслия почти не было. Каждый новый вздох давался большим трудом, тянуло спать и безумно тошнило от запаха дыма. Глаза вдруг схватились за луч света и он рванул туда. Выбежал. Голова гудела, сердце билось от прилива адреналина, но мысль была одна "За этим точно стоит 0007n7." Когда Эллиот, израненный и обожжённый вывалился из охваченной огнём пиццерии на улицу, всё вокруг словно сжалось в один пронзительный писк — осознанную боль. Он не чувствовал половины лица — только пульсацию, тупую, раскалённую, почти животную. Дыхание сбивалось: с каждым вздохом лёгкие сводило от копоти; кашлял, почти захлёбываясь, не в силах отдышаться. В глазах плыло, сквозь мутную пелену он видел лишь расплывчатые силуэты. Рядом кто-то кричал, кому-то делали искусственное дыхание, кто-то подбегал, но звуки были глухими как сквозь воду. Эллиот смотрел перед собой и ничего не видел — только слышал звон в ушах и гул поступающей крови. Воздух на улице был прохладнее, но для его обожжённого тела он казался не спасением, а новой пыткой: каждый порыв ветра обдувал раны, как наждачкой, заставляя шипеть от жгучего ощущения, поэтому левую руку держал прижатой к себе. Кожа на лице стянулась и лопнула в нескольких местах так сильно, что Эллиот почти не чувствовал своих черт — только жар, трещины и кровь. Эллиот упал на колени прямо на асфальт, врезался своими в распухшие обожжённые ладони. Слёзы текли по обугленным щекам, смешавшись с кровью и сажей. Его сердце бешено стучало, грудь сжимала паника. но больше всего бессилие. Все прошлые деяния его главного врага будто стали простыми детскими проказами, за спиной этого пожара. Он никогда не причинял существенного вреда... Но теперь, мертвых жертв было куда больше. Он стоял на коленях, сгорбившись, как будто вес неба рухнул ему на плечи. Кровь капала с пальцев, стекала по запястью, впитывалась в асфальт. В груди стучало, как молот — не ритмом сердца, а ударом ярости. Медленно, сквозь хрип, Эллиот поднял голову. Встал, шатаясь, как будто земля под ним дышала. Руки дрожали. Пальцы скребли воздух. Пламя за спиной плясало, как тень прошлого, которую уже не стереть. Эллиот медленно поднял голову. "Это ты хотел, да?.. Чтобы я смотрел, как люди умирают? Чтобы я чувствовал, как мне нечем им помочь?" — Он сделал шаг вперёд, как будто обращался прямо к Н7. — "Чтобы я стоял тут, среди пепла, и винил себя?" Он вытер лицо обожжённым рукавом — размазал сажу и кровь в бессмысленное пятно. Воздух был острым, как бритва, но он дышал им, будто специально — чтобы боль раздирала лёгкие. Чтобы помнить. Ветер донёс запах горелого мяса. Снова стиснул зубы, кожа натянулась, хрустнула в трещинах на лице. И тогда он заговорил громче — крича, голос стал таким твёрдым, что можно было резать. "Но я не виню себя. Я виню тебя, Н7. Тебя. ТОЛЬКО тебя." Он встал — шатко, как марионетка, у которой обгорели нитки и уставился в пустоту, словно знал, где искать взгляд врага. И когда сказал следующее — это прозвучало уже почти как приговор. "Н7!!! СУКИН СЫН!!! — он заорал так, что хрип оборвал его голос, — "ГДЕ ТЫ?! ВЫЙДИ! СМОТРИ НА ЭТО! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!!! БЛЯДСКИЙ ТРУС!!! " Голос сорвался, но он продолжал, плевать на боль: "Ты хочешь войны?! Ты ЕЁ ПОЛУЧИШЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ТЫ, ТВАРЬ БЕЗ ЛИЦА?! Я вырву тебя из тени, из каждой дырки, где ты прячешься! Я сожгу всё, ЧТО ТЕБЯ ЗАЩИЩАЕТ!" Всё нутро жгло, как наэлектризованное. Он развернулся к пылающим руинам, к погибшему миру за своей спиной. "И я сожгу всё, что ты любишь. Как ты сделал со мной." Они стояли в переулке, между двумя тёмными жилыми домами, в тени, которую не трогал даже отсвет пожара. Их скрывал выступ стены, пахло сыростью, железом, нагретым асфальтом и отдалённой гарью. До пылающей пиццерии — всего десятки шагов. Уголки губ Н7 дёргались — не от сочувствия, нет. Он наслаждался, как музыкант, слушающий какофонию, которая для него — высшая гармония. Н7 замер, слегка склонив голову, как будто прислушивался к симфонии. И его губы растянулись в широкой, болезненной улыбке. — Слушай, слушай, как он орёт… — прошептал он, в восторге, будто ребёнок, которому подарили игрушки. — Боже, как это… смешно! Он кричит, как будто это что-то изменит! — И он захохотал. Безумно, рвано, с хрипотцой. Грудь тряслась от смеха, глаза расширялись. Он повторял за Эллиотом, передразнивая: — "Я сожгу всё, что тебя защищает!" — театрально выкрикнул он, размахивая руками. — Ну так жги, Эллиот! Жги! Ха-ха-ха! Ты даже ходишь, как сгоревший таракан! Какая драма! Какой театр! Он повернулся к Ноли с восторгом безумца, глаза сверкали — слишком широко, слишком ярко. Но Ноли лишь кивнул, с кривой полуулыбкой. Словно его вынуждали играть роль, в которую он давно перестал верить. — Ага. Задел ты его крепко. — Он усмехнулся. — Прям как ты любишь. Вот прям "до костей" от него злоба, чувствуется. — О-о-о, да! Он серьёзно! Он думает, что сможет… что? Догнать? Победить? МЕНЯ? — он вновь рассмеялся, сгибаясь от удовольствия, — Пусть идёт! Пусть идёт, я жду! Я зову! Ноли посмотрел вниз. Он не смеялся, как Н7. Его улыбка была тонкой, как порез. В глазах блестела короткая вспышка чего-то другого. Эллиот стоял, шатаясь, в огненном свете. Его крик, сорванный и страшный, доносился до них, пусть и глуше — и каждый его звук бил в Ноли не по ушам, а в живот. Вина? Сомнения? Ноли смотрел на Эллиота внизу, и где-то внутри всё скручивалось, будто он что-то не остановил вовремя. Что-то, что уже не повернуть вспять. Он сделал что-то не так? — Знаешь… — тихо начал он, но замолчал. Хотел что-то сказать и передумал. Вместо этого наигранно усмехнулся, — Ну, не зря ты его пощёлкал. Теперь он полностью сломан! — Ты правда считаешь, что он не сможет?.. — тихо спросил Ноли, всё ещё глядя на пылающее здание, но не двигаясь. Голос ровный, спокойный — слишком спокойный. Он приподнял бровь, заставил себя улыбнуться. — Просто... орёт красиво. Ну и вид у него кинематографичный, чё уж... Н7 закатил глаза и захохотал, прислонившись к стене: — Сможет? Что — отомстить? Пусть. Мне даже интересно, сколько ещё он выдержит. Сколько боли ему нужно, чтобы понять — он никто. Жертва, которая решила поиграть в героя. — Ты уверен, что это… ну, всё ещё те преступления, которые мы устраивали до этого? — тихо бросил он, почти себе под нос. Н7 обернулся на него, всё ещё смеясь: — Игра? Ноли… это лучшее преступление, которое мы когда-либо совершали. Нас ждёт смертная казнь! Ноли улыбнулся в ответ. Слишком быстро, слишком натянуто. — Ага… Главное — чтоб никто не нашёл нас раньше времени, да? Он снова отвернулся к огню, но взгляд его уже был тусклее. Чуть-чуть. Незаметно. А в голове созрел план. Прошло несколько недель. Н7 внезапно вошёл во вкус. Ему начало нравиться как люди бъются в агонии. И вдруг, ребёнок появился у его двери — запеленованный, тихий, беспомощный. Без слов и объяснений. Просто факт, который нельзя игнорировать. Он держал его в руках и понимал, что может сделать с ним всё, что захочет. И вместе с этим — что не хочет. Н7 не знал, зачем он здесь и откуда. Не пытался понять. Не искал причин и не строил догадок. Просто принял — потому что иначе было нельзя. Сначала Н7 не мог принять Кул Кида. На диване — молодой мужчина, лет двадцати одного, с тусклым, уставшим взглядом, в мятой футболке с пятном под воротом. Он стоит у самодельного «гнезда» из полотенец — оно когда-то проектировалось как люлька, но выглядело теперь скорее как неудачная попытка сделать гнездо для голубя. Мужчина чуть покачивается на пятках, будто сомневается, подходить ли ближе. Внутри — крошечный младенец, весь багрово-красный, с влажной, как будто распаренной кожей. Он лежал, растопырив короткие, словно недоразвитые конечности, и напоминал что-то между варёным раком и сырым комком мяса. — Ты чего такой... э... ну... багровый, а? — бурчит Н7, хмурясь и с некоторым отвращением зацепляя угол пледа прихватками, будто боялся прикоснуться к нему напрямую. Малыш дёрнулся, тянет вверх крохотную ручку, в которой сжался кулачок — пухлый, с ямочкой, похожей на вмятину от пальца в тесте. Мужчина тут же отшатнулся. — Эй, спокойно. Только без рук, понял? Он резким движением сдёргивает полотенце с вешалки, оборачивает им ладони, как повар, берущий раскалённую форму из духовки. Словно не человека поднимает, а что-то неприятное, липкое. Осторожно, с чуть сморщенным лицом, поднимает младенца, стараясь держать его как можно дальше от себя. Тот пискнул, недовольно и резко, как резиновая игрушка, и вцепился ручонкой в край полотенца. — Ну и силёнка у тебя... — пробурчал Н7, голос его прозвучал не так зло, как раньше — скорее с неохотным, отстранённым уважением. Он посмотрел на ребёнка, чуть сморщившись. Кожа у малыша всё ещё блестела неестественным красноватым блеском, как у чего-то не до конца человеческого. — Ладно, так и быть, свожу тебя к доктору... узнаем, что за херня с твоей кожей, — выдохнул он, будто оправдывался — то ли перед собой, то ли перед кем-то, кто мог осудить за этот странный акт жалости. Ответ врача ничего не упростил. Наоборот — сделал всё реальным. — Он… просто такой? — Н7 сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Сидел на краю металлического стула, как на иголках, спина прямая, будто в любой момент готов сорваться и уйти. Его глаза — тусклые, напряжённые — не отрывались от младенца, лежащего в пластиковом контейнер, хорошо, что без надписи "биохазард", с глупо-пёстрым одеялом. — Это не ожог? Не реакция? Не болезнь какая-нибудь? — с нажимом уточнил он, как будто ещё надеялся, что дело в чём-то временном, поправимом, не его виной. — Нет, — врач говорил ровно, спокойно, с вежливой отстранённостью. — Это редкий генетический фенотип. Бывает. Красная пигментация кожи, как у альбиносов. Никакой патологии. Он здоров. Просто… необычный. Н7 молчал. Лоб его морщился, словно от головной боли. Он переводил взгляд с врача на ребёнка и обратно, будто не мог до конца поверить, что это — теперь часть его жизни. — Есть ли возможность… ну, я не знаю… — он понизил голос и наклонился вперёд, словно обсуждал что-то стыдное. — Отдать его в какой-нибудь детский дом? Голос его дрогнул — не от жалости, а от странной, изматывающей смеси страха и неприязни. Врач усмехнулся краем губ, глядя поверх очков, чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Увы. Там его скорее всего не примут. А у вас начнётся беготня: бумаги, справки, объяснения — откуда ребёнок, чей, почему у вас. С тем, что вы мне рассказали только что… боюсь, вас попросту не пропустят. — Он позволил себе лёгкую, почти довольную улыбку. Словно радовался, что система на этот раз сработает против равнодушия. Н7 откинулся на спинку стула, с шумным выдохом. Он смотрел в сторону, на стену, где висел плакат о грудном вскармливании. Ни одного взгляда на ребёнка. — И чё мне с ним делать теперь?.. — пробурчал он, почти себе под нос. — Вот не повезло — уродом родиться... — Он скривился, словно проглотил что-то горькое. Посмотрел на лицо ребёнка, уснувшего с приоткрытым ртом, как будто пытался рассмотреть в нём хоть что-то человеческое — и не нашёл. — Его ж загрызут другие. — Вам придётся научиться не реагировать... или — защищать, — врач пожал плечами, улыбаясь за медицинской маской так, что морщинки у глаз выдали иронию. Н7 снова глянул на младенца. Глаза его блуждали по красной, неестественно гладкой коже, по крошечным пальцам, сжимающим угол одеяла. Словно смотрел на неизвестный предмет, возможно опасный. Что-то в нём вызывало тревогу — не страх, не нежность, а именно странное, устойчивое недоверие. — Я больше времени с ним потрачу, чем с документами... — сказал он вдруг. И сам удивился этой мысли — прозвучавшей вслух, будто чужим голосом. — А вот тут я вам ничего не посоветую. Ваше дело. Ребёнок теперь тоже, — врач встал, проверяя данные на планшете. — Сказал бы, что дети на дороге не валяются, чтоб на жалость надавить... но, знаете, неловко как-то. Он неловко хмыкнул и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь в коридор. Она со щелчком закрылась, оставив Н7 наедине с красным, молчащим ребёнком. Прошли дни. Или, может быть, недели. Он всё ещё не знал, как быть с ребёнком, но уже знал: оставить его просто так — невозможно. Не потому, что полюбил, а потому что уходить некуда. Отец всё ещё знал, куда заходить, чтобы сбросить пар. Старый порт, когда-то используемый для локальных тренировок, теперь пылился в подвалах заброшенного сервера. О нём никто уже не вспоминал, ни техподдержка, ни охранные алгоритмы. Всё было ручное: скрипты, ввод ключей, запах прожаренной изоляции, стук пальцев по пластику. Всё, что раньше было его жизнью. Всё, что он понимал без слов. Он взял Кул Кида с собой — не потому что хотел, а потому что оставить было не с кем. Ребёнок цепко держался за ремень его куртки, глядел во все стороны с настороженным интересом. Глаза широко раскрыты, как будто он впервые увидел стены, не заляпанные чем-то пыльным. — Здесь тишина, — пробормотал Н7, не глядя на сына. — Никто не кричит. Никто не стреляет. Ночные пейзажи зато красивые. Только код. Я по нему скучал. Пальцы сами пробежали по панели. Последовательность ввода, биометрия по глазу, и вот двери серверного ядра загружались с тихим треском ржавых контактов. Интерфейсы открывались, как страницы давно прочитанных книг: знакомые, понятные, тёплые. Сначала он хотел устроить шоу, по привычке. Запустил на ГУИ обход админских ограничений, вколотил в консоль десяток агрессивных скриптов, вызвал рой ИИ-охранников и подмешал им противоречивые приказы. Пространство заполнилось гулом: сирены, мигалки, тревожные уведомления, динамики забились по ушам раскатистым системным ревом. Ребёнок вздрогнул, зарывшись лицом в его куртку, и вскоре начал плакать. Не громко, но как-то по-настоящему, не капризно, а так, как будто его что-то испугало до глубины. Н7 замер. — Тише… тише, ладно. Сейчас, — выдохнул он, и, что странно, голос его не был раздражённым. Он даже не ругался. Просто начал поочерёдно отключать звуковые модули, потом систему тревог, потом весь модуль безопасности. Тишина вернулась. Осталась только его консоль. Пальцы работали мягко, почти ласково. — Ну что ж, — пробормотал он, — сделаем красиво. Ради забавы он перенаправил все объекты в зоне на спавн-платформу в центре искусственного озера. Отключил гравитацию. И задал простой цикл, знакомый как дыхание: вечный полёт. Теперь всё падало. Вечно. Без шума. Без боли. Как надо для хорошего сна. Всё вычищено до нуля, до безмятежности. Мир замер. Он опустил голову. Кул Кид уже спал у него на руках, посасывая застёжку от куртки, уткнувшись носом в его мятую футболку. Двигающийся тёплый вес, почти незаметный, но ощутимый, как чужое дыхание в комнате. Н7 смотрел на него какое-то время. Странное чувство скреблось внутри. Не привычная злость, не раздражение. Тепло? Или просто усталость? Он не знал. Но впервые ему не хотелось отодвинуть ребёнка. — Сработало, — выдохнул он. — Наконец покой. Он провёл пальцем по щеке малыша, осторожно, будто боялся, что прикосновение всё разрушит. Кожа всё такая же красная. Неестественная. Чужая. И всё же… уже не пугающая. Он доверял ему? Нет. Пока нет. Что-то в нём было слишком странное, слишком… другое. Но в эту минуту — тёплый, тяжёлый, молчащий Н7 был не враг. И, может быть, впервые — не препятствие.

***

Он вздохнул. — Вот так, Кул-… — тихо недоговорил он, подхватывая мальчика на руки. Горячее детское дыхание щекотало шею, а лёгкий вес на руках казался тяжелее воспоминаний. — Я не был героем, я был опасным... Для всех, даже для себя. Н7 замолчал, глядя, как грудь сына мерно поднимается и опускается. Тот уснул в тот самый момент, когда история добралась до ключевого — когда Н7, тогда ещё упрямый, жестокий одиночка, получил первый серьёзный удар по своему эго. Когда ему показали, что всё его "величие" — иллюзия, за которой прятались страх и одновременно гордыня. Шаги отдавались гулким эхом в груди, как будто не по полу он шёл, а по пустому залу памяти, заваленному обломками проступков. Н7 шагал осторожно, будто боялся разбудить не сына — собственную совесть. В этих шагах было всё: сожаление, страх, любовь и что-то, чего он не умел называть. Может, это и была надежда или какое-то другое дурацкое чувство. Он нёс его в спальню, а сам вспоминал: комнаты, в которых не было окон, только лампы и коды; руки, запятнанные идеями или кровью, которым он позволял быть важнее людей; одиночество, которое Н7 путал с свободой, и гнев, который казался ему справедливостью. Он хотел, чтобы сын понял, как всё это опасно, что сила без совести — это не дар, а проклятие. Что быть умным — не значит быть правым. Что поступать в одиночку — значит терять из виду, кого ты в итоге задеваешь. И, главное, что счастье — это не власть, не контроль, не победа. Это вечер, когда ты несёшь своего ребёнка в кровать, и он не боится, что ты пропадёшь. Осторожно уложив мальчика, Н7 поправил одеяло, будто этим мог защитить его от будущего. Он заметил рисунок — простым карандашом, синим и чёрным: неловкий силуэт роблоксианина с бургером на голове. За спиной — молнии, а в углах листа — знакомые, когда-то пугающе точные строки двоичного кода, который когда-то увидел Кул Кид. Подпись детской рукой: "Мо ппа супегерой." Н7 на секунду прикрыл глаза. Что-то дернулось в груди. Не боль — тише. Не грусть — глубже. Это было чувство, которое он давно отучил себя распознавать: что-то похожее на прощение, но он не верил в него. Возможно это был стыд, который не должен существовать в его теле. — Ты не дослушал, — прошептал он. — Ты думаешь, что понял, но ты не понял главного... Я не был героем. Я был злодеем. Слова ушли в полутьму, как будто боялся, что стены тоже осудят. Он медленно закрыл за собой дверь, стараясь не издать ни звука. Пальцы дрожали. Тишина дома была слишком громкой. Тьма в коридоре сгущалась, как когда-то сгущались его намерения. Только синий свет из-за угла — от монитора в дальней комнате — вспыхивал снова, поддёрнутый строками кода и интерфейса ГУИ, как рябь на глубоком холодном озере. Н7 опустился на край кровати. Мир, казалось, остался за дверью, но воспоминания не отпускали. Липкие, вездесущие, как пыль, что скапливается в углах сознания, даже когда кажется, что всё давно вычищено. Они сидели рядом с ним, дышали в затылок, смотрели теми же глазами, которыми он когда-то смотрел на себя в зеркале — уверенно, жестоко, оправданно, — и теперь в этих глазах он видел не правоту, а пустоту, ставшую слишком знакомой. Н7 вглядывался в темноту, как в пустое окно интерфейса, и спрашивал себя: если ты теперь другой, но память о том, кем ты был, живёт в тебе по-настоящему, ежедневно, можно ли считать это искуплением? Или это просто форма наказания, тихая, мучительная, без права на перерыв? Вина не кричала, не упрекала, она просто была — как вторая кожа, натянутая под всем, что он теперь считал собой, как черепаший панцирь. А в их общей комнате сын видел сны. Простые, яркие. В них отец спасал мир — молча, быстро, яростно. Он не знал, что никто не спасал мир от Н7 — его самого спасли от Н7. И каждый шаг сейчас, каждый поступок, каждое слово это попытка не вернуться назад. Пока Кул Кид спал, Н7, которого когда-то называли монстром, снова и снова пытался стать человеком. Уже как целых пять лет.