Практическое пособие: Если вы вдруг стали родителем

Н7 стоял у входа в детский сад, сжимая в руках прозрачную папку с документами. Он нервно перелистывал справки и заявления, как будто от того, насколько аккуратно он их отдаст, зависело что-то важное. Хотя в глубине души он знал, всё уже как есть. Кул Кид стоял рядом, в одной майке и шортах. Его давно не мыли: майка смердила и прилипала к телу, а волосы потеряли объем став похожими на каску или шапку, но это не мешало ему демонстративно жевать жвачку, которую он сам у себя в кармане нашёл, показывая своё мнение об детсаде: – Пап, а если там уроды? – спросил он, с не особым удовольствием – Не говори так... ну, эээ... будь добрым, ладно? – пробормотал Н7, не глядя на сына. Он наклонился, пытаясь что-то поправить на рюкзачке с динозавром, но ребёнок уже убежал к песочнице, швыряя пригоршню песка в лицо первому встречному малышу, который, кажется, косо на него посмотрел. Детский сад расположен в уютном двухэтажном здании с яркими, как коробка карандашей, стенами. Каждый фасад выкрашен в свой цвет: солнечно-жёлтый, небесно-голубой, мятно-зелёный и мягкий персиковый. Окна большие, с белыми рамами, украшены занавесками в горошек и нарисованными руками детей фигурками: солнца, бабочек, ёжиков и воздушных шаров. По утрам оттуда доносится тихий детский смех. Во дворе же – невысокий деревянный забор, выкрашенный в пастельные цвета. Клумбы с яркими цветами, охраняемые смешными фигурками гномов. Под берёзами стоит домик с маленькой веранды, рядом: песочница в форме кораблика, качели, карусель и деревянный паровоз. – Кул, быстрее! Мне ещё на работу надо успеть! – воскликнул отец, не найдя сына рядом. Кид, раздражённо вздохнув, подбежал протягивая руку выше, чтобы отец не раздражался ещё сильнее. Н7 взял и осторожно начал искать вход. В здании было душно. Коридор, мягкий ковёр, чтобы можно было бегать босиком. Стены украшают рисунки и поделки, которые дети делают сами — немного кривые, но очень трогательные. В каждой группе — своё: где-то тихо играет музыка, где-то слышны весёлые голоса, где-то кто-то из малышей тихо укачивает куклу на маленькой кроватке. Здесь часто пахнет ванильным печеньем, пластилином и детским шампунем – ухоженностью. Родители уже собрались в круг, кто-то принес самодельный кекс, кто-то — альбом с фотографиями: «Вот наша группа на экскурсии!», «А вот они читают по слогам!» Н7 сидел сбоку, посадив сына на колени, приобнял. Он был заметно младше всех остальных отцов и матерей. Плечи ссутулены, джинсы в краске, прямо из грязного белья, потому что кто-то нарочно забыл включить стиральную машину. Улыбался неловко, кивая не впопад. Один из отцов безуспешно попытался начать разговор: – А Ваш Кул Кид... это имя или прозвище? – Ну... как бы... и то, и то... ему оба нравятся... – пробормотал Н7 и заёрзал на стуле. – А кожа... Это не заразно? Он болен? – обеспокоено спросили из толпы. Неужели все его нравоучения про внешность пойдут коту под хвост из-за простого беспокойства родителей и не принятия детей?! – Нет конечно, просто генетика такая! – Н7 ещё сильнее обнял сына. Директор уверено заглянула в его документы и строго протараторила: – Вы у нас первый раз? Ребёнок был на домашнем обучении? – Да нет, он просто… ну, я работаю много, и няня… дорого, да. Так что как-то сам по себе. Он… сообразительный, в своём роде. Главное, чтобы вы к нему с пониманием... – попытался объяснить Н7, теребя шапку-бургер. В это время в игровой комнате уже началось занятие. Кул Кида отвели туда и посадили, через минуту послушалась: – Ну и что, что вы знаете буквы. Я без них круче играю! – сразу понятно, даже не давали в руку алфавит. Мамы в коридоре прыснули. – О, ну точно мальчик с характером! – А у папы-то голосок дрожит, бедняжка. – Может, ему помощь нужна... или хотя бы жена. Они смеялись беззлобно, но с оттенком жалости. Н7 всё это слышал, опустив глаза, будто слова мам прокручивались у него внутри, как далекая радиостанция: помехи, фразы, и всё мимо сути. Он не был злым отцом. Просто уставшим. Вымотанным. И как ни старался быть «не строгим», вышло то,что он просто исчезал — день за днём. Кул Кид рос сам по себе, как трава у дороги, без обрезки, без направляющих, без культуры. И вот теперь, детсад, место, куда он не то, что не готов, он вообще не понимает, зачем здесь все сидят по кругу, учат буквы и говорят «поделись». Для него это была чужая планета. Н7 же вышел с собрания, встал в дверном приёме, смотрел, как его сын уже лезет на подоконник, прячась от взрослого, пока воспитательница орёт «Кул Кид, спустись немедленно!», и думал только одно: А вдруг он не впишется, и мне каждый вечер придётся рассказывать про приколы внешности? А вдруг это всё только начало его проблем с поведением и я зарыл такое ужасное семя, из-за которого Кид никогда не станет нормальным для остальных? Н7 тяжело вздохнул, глядя, как воспитательница пытается усмирить Кул Кида. Наконец, он тихо подошёл, наклонился к сыну и сказал: — Хорошо, сынок, я скоро приду. Ты здесь останешься до вечера, не бездельничай, ладно? И слушай воспитателей, хорошо? – выжидаемо улыбнулся Н7, погладил по плечу сына. Кул Кид не ответил, только бросил на отца полураздражённый взгляд и снова побежал от учителя. Н7 выдохнул и повернулся к выходу. Сыну не понравилось, что его оставляют. Кид понял это почти сразу сначала с подозрением посмотрел на остальных детей, потом на отца... И началось: – Я не буду здесь! Забери меня! Ты меня бросаешь!? – Кид бросился к отцу, вцепился в куртку, визжа так, что дрогнули стёкла. Отец стоял в дверях выхода, не в силах ни уйти, ни остаться. Его плечи опустились, будто на них лег всё это непростое бремя. Он медленно отлепил от себя сына, не сказав ни слова. Губы дрогнули, но голос так и не вырвался. Он кивнул воспитательнице, будто просил прощения и помощи одновременно, и вышел. За дверью он постоял ещё секунду, пока за спиной всё ещё раздавались крики: — Папа! Папааа! Вернись, они – страшные! Н7 не обернулся. Просто пошёл, с пустыми руками, словно что-то оставил — слишком драгоценное, слишком неподготовленное к реальности. И себя тоже немного. – До свидания! – пробормотал он, зная что никто не услышит. Первый звонок на работу — почта. — Приезжай как можно скорее, не хватает людей, — отрывисто сказал начальник. — Уже выезжаю, — ответил Н7 и поспешил на автобус. На улице пыльно и шумно — лето в городе, солнце бьёт по асфальту, а воздух густой, как кипяток. Машины рычат, велосипеды звенят, кто-то кричит в телефон на перекрёстке. И среди этого живого, грохочущего дня — он, Н7, почтальон. Сегодня он двигается иначе — чуть резче, чем обычно, чуть неуверенней в поворотах. В одной руке — сумка со свёртками и письмами, в другой — расписание, изогнутое, как подмоченная карта. Н7 идёт быстро, почти бегом, но не как обычно — не от точного ритма, а от того, что не может остановиться, если остановится — опять подумает. Он только что впервые оставил сына в детском саду – чужом помещении с чужими людьми. Его Кул Кид не знал ничерта: ни букв, ни правил, ни того, как прятать страх. Теперь, раздавая письма, он всё ещё будто слышит: "Папа! Я не хочу тут! Не уходи!" Он открывает ящик у входа в банк, опускает конверт — и на секунду кажется, что держит не письмо, а что-то из дома: носок сына, мятую салфетку, игрушку. Тряхнув головой, идёт дальше. Время тикает как никак. На втором адресе его встречает раздражённая женщина: – Где вы ходите? Мне важно, это документы! Н7 кивает, извиняется слишком вежливо, уходит, не оправдываясь. У него сегодня нет сил ни на чьи эмоции. Они все потрачены утром, у калитки, где сын визжал, а он просто стоял, как ненужный мебельный шкаф. Н7 продолжает работать, неприятно: в поту, в пыли, под солнцем. Иногда, на перекрёстке, достаёт телефон. Не звонит. Просто смотрит на экран – вдруг пропущенный? Вдруг что-то случилось? Пусто. В перерыве садится на скамейку рядом с автоматом с газировкой. Вынул бутерброд, не ел сегодня Пальцами крутит обёртку, как будто в ней – ответ, когда он стал слишком мягким. Испортился? Обмяк? Неважно, главное – еда. К концу смены он уже на автомате: ящик, конверт, отметка, подпись. Ноги гудят, футболка мокрая от пота, лицо усталое, загорелое – как у человека, который сегодня не просто работал, а впервые чуть-чуть разорвался на две части. После смены – прямая дорога в Бургеркинг. После смены на почте Н7 почти не чувствовал ног, но переоделся быстро – прямо в общественном туалете у метро, натянул чёрную рубашку с полосками, зажал пластиковый бейдж: «Сёма. Кассир» и снова в бой. В Бургер Кинге жарко и ярко – лампы слепят, картошка шипит, а из динамиков над кассой льётся бодрая музыка, которую за смену он слышит сто раз. Перед ним: очередь, длинная, как змея из жующих студентов, мам с колясками и угрюмых курьеров. Он стоит за кассой с натянутой улыбкой, пальцы на автомате жмут кнопки: — Комбо шесть? Без лука, с двойным сыром? Да-да, сейчас. — Кока-колу обычную или без сахара? — Следующий, пожалуйста. Он слушает не людей, а ритм: «приём – заказ – сдача – чек». Вся смена проходит как сквозь стекло: вроде здесь, но внутри что-то дрожит, проседает, хочет назад, к воротам сада, убедиться, правда ли он это сделал или Кул Кид сидит дома. К концу смены у него уже садится голос. Менеджер мимоходом говорит: — Не улыбайся через силу. Люди чувствуют. А он и не пытается – просто работает. «Ты же должен… Кроме тебя у него никого нет…» Н7 переодевается снова – на этот раз в подсобке пиццерии. Футболка старая, с пятнами от моющих средств. Руки в перчатках, в ушах музыка тут уже не бодрая, а просто громкая. В пиццерии почти пусто – вечер, почти закрытие. Ему достаётся всё, что осталось: жирные столы, мусорные баки, тягучая, липкая плитка под раковиной, которую никто не трогал с утра. Работает молча. Без мыслей. Механично. Мокрая тряпка, вода с запахом лимона, шорох метлы. Время тут течёт иначе – не спешит, но и не ждёт. Каждый вытертый поднос, каждый вытянутый мусорный пакет – как будто шаг к завершению дня. Когда всё закончено, он выходит в ночь. Пахнет жареным, хлоркой, улицей. Спина гудит, но он не падает. Он идёт – не быстро, не ровно, но идёт к саду, туда, где мальчик, может быть, уже спит, а может, всё ещё ждёт. Н7 листает экран с чатом родителей из детского сада. Мелькают сообщения мам, которые уже познакомились друг с другом и поддерживают своих детей. В голове крутятся слова одной из них: — Папе надо иногда помогать, не стесняйся. Мы все через это прошли. Н7 закрывает глаза, тяжело вздыхает и, наконец, нажимает пальцем по экрану, скачивая приложение для знакомств. Может, это и есть тот самый первый шаг – не только для себя, но и ради сына. Пока он листает профили, на лице появляется слабая, но искренняя улыбка надежды. Вечер уже опускается на город с золотистым светом, пыль садится на лавки и качели, воздух уставший, почти тёплый. Во дворе детского сада тихо, будто и дети, и взрослые доживают последние минуты долгого, трудного дня. Кого-то из детей ещё не забрали, поэтому копается в песочнице или просто сидит, уставившись в землю. Отец приходит запыхавшись, как будто не идёт, а доходит – медленно, чуть спотыкаясь, вонзаясь взглядом в ворота. За день он вымотался до последней капли: письма, подносы, жирные полы, но всё это – ничто рядом с мыслью, что его сын был сегодня один, среди чужих, впервые в жизни. Он открывает калитку, и воспитательница уже смотрит на него с особенным выражением – не упрёком, не жалостью, а с лёгкой осторожностью. — Он… первый день, знаете… было нелегко. Мы старались. — неловко отвечает девушка. Прежде чем он успевает что-то сказать, из-за угла выбегает сын: глаза грязные, лицо пыльное, распухшее от слёз и крика, на щеке – размазанный фломастер, шорты грязные, на локте пластырь. Он несётся к отцу, почти не глядя, срываясь на вопль: — Пааапааа!! Я НЕНАВИЖУ ЭТО МЕСТО!!! – Он бьётся в ноги, хватает за куртку, за живот, сжимает изо всех сил. Пытается залезть обратно: в руки, в тепло, в дом, из которого его утром будто выдернули — Они не дали мультики!! Там все странные! Я ничего не делал! Они сказали «будь тише»! А я не хотел!! — Кид всхлипывает, уткнувшись в живот отца, дрожит. Отец стоит – растерянный, измятый, побеждённый. Он гладит сына по спине, прижимает к себе крепко, слишком крепко, будто боится, что его снова кто-то унесёт. Н7 не может смотреть воспитательнице в глаза – не может ничего сказать, в груди щемит вина, как будто он предал – не специально, не злобно, но по-настоящему. Слишком рано, слишком резко. Слишком он был добр все эти годы, слишком мало готовил сына ко всему этому. Кул Кид цепляется за него, как за плот. Идти домой не хочет – хочет, чтобы его на руках несли, как раньше, и отец поддаётся. Поднимает его. Большой уже, тяжёлый, но сегодня это – единственный способ загладить свою вину. Они идут домой. Отец, сгорбившись под тяжестью сына и дня, медленно, молча. Только оба ненавидят лишь одного человека. Утром всё повторится.

***

– Просыпайся, Кид! Пора в садик! – крикнул отец, войдя в комнату. Даже утро не задалось. Отец шел, опустив плечи, как будто нес на себе не рюкзак сына, который Кид отказался нести из-за обиды, а крест. На лице – выражение уставшего грешника, обречённого каждый день проходить один и тот же круг ада. Он держал сына за руку – слабой, нерешительной хваткой, как будто всё ещё надеялся, что можно просто поговорить и всё уладить. А ребёнок, вредный, хитрый, с глазами как у кота, который только что стащил рыбу со стола, уже замышлял побег. — Папа, ну я же говорил! Там грязно! Там дети кричат! А воспитательница на меня смотрит, как ведьма из мультика! — ныл мальчик, упираясь пятками в асфальт. Н7, не в силах спорить, мягко тянул его дальше, словно прося: «Ну пожалуйста, давай сегодня без сцены». — Сынок, ты же знаешь… Мне на работу, ты к деткам, поиграешь, побегаешь… — пытался мягкостью Н7. — Мне дома лучше! — гаркнул мальчик, и вдруг, рывок, и вот он уже бежит назад, прямо к выходу из ворот, как маленький заключённый в побеге. Отец даже не сразу двинулся за ним тяжело вздохнул, посмотрел на небо, будто умолял: «Ну за что мне это? Я же просто хотел быть хорошим отцом…» Возможно, "быть хорошим родителем", и что мягкость без границ – это не любовь, а уклонение. Потом побежал, почти спотыкаясь, догонять своё неугомонное чадо. И так каждый день – как по сценарию. И каждый день отец клялся себе, что завтра будет строже. Но завтра приходило, и Н7 снова объяснял, уговаривал, не ругал, воспитывал дальше вредного, неугомонного беглеца. — Кул Кид, я не хочу злиться! — подбегает к сыну и хватает его за руки и резко ведёт в детсад. — Папа! — жалобно доносится уже с обратной стороны двери. И снова всё как вчера: истерика, детсад, работа, дом. Но вдруг, аккаунт в сайте знакомств даёт о себе знать. Отец стоял в раздевалке Бургер Кинга, слегка наклонившись, с потухшим взглядом. На футболке пятно от соуса, в руке – пустая упаковка сока, выданная сыном как "сувенир из садика". Он лениво достал телефон, как будто просто от скуки, без надежды на что-то хорошее. Экран загорелся. И тут – неожиданное уведомление. "У вас 4 новые заявки!" – сообщало приложение для знакомств, сверкая ободряющим сердечком. Он моргнул, посмотрел на экран внимательнее, потом снова. И вдруг… расправил плечи. Щека слегка порозовела, а где-то глубоко внутри, под слоями усталости, снова зажглась маленькая искра жизни. — Четыре…? — выдохнул он почти шёпотом, как будто боялся спугнуть удачу. — Хихихи! Четыре! Пальцы затрепетали, словно не верили, что имеют право на радость. Пока часы с начала обеда тикали где-то в фоновом шуме, он уже смахивал экран, заходил в профиль, листал. На лице медленно, будто с трудом, проявлялось что-то давно забытое – улыбка. Настоящая, не из вежливости и не из той вялой привычки, которую надевают перед родительским собранием или в очереди за детскими ботинками. Это была улыбка мужчины, которому вдруг напомнили, что он кому-то интересен. Интересен сам по себе, не как "папа Кул Кида из средней группы", не как "0007n7", не как хакер или один из изгоев среди работников пиццерии. На экране незнакомая аватарка и простое сообщение с эмодзи. Н7 вдруг вспомнил, каково это – ждать ответа, не потому что надо, а потому что хочется, и что не все разговоры обязаны заканчиваться списком дел или записями "чт я общал кукиду". Он оглянулся по сторонам – так, будто кто-то мог заметить эту перемену, как оглядываюся дети, когда боятся что войдут родители и застанут его за чем-либо непристойным. Н7 положил телефон в карман, но рука задержалась пальцы не хотели отпускать. Он встал, медленно, немного неуверенно, словно учился ходить заново. Что-то внутри него тихо, почти неслышно сдвинулось – как если бы тяжёлая дверь, за которой долго стояла тишина, вдруг приоткрылась на пару сантиметров. Открылась дверь в дом со скрипом, словно отозвавшись на долгую дорогу. За ней – отец, Н7, в светлом пальто, которое потеряло форму от многочисленных поездок в метро и стирок «на скорую руку». Его волосы качались, как будто плыли на ветру. Глаза светились так, будто в них вспыхнуло давно забытое тепло. Плечи чуть расправлены не от усталости, а от какого-то нового, робкого ожидания. Он влетает в квартиру, как человек, вынырнувший из шторма, и с облегчением бросает рюкзак сына в угол. Тот, с коротким глухим свистом, приземляется прямо на россыпь конструктора. В коридоре тусклый свет от бра, жёлтый, мягкий, создающий уют даже в этой небольшой квартире. Пахнет детским шампунем, видимо ребёнка всё же помыли. Кул Кид уже воюет с коробкой конструктора, создавая новый космодром прямо на ковре. Отец, не снимая обуви, с порога печатает ответ на сообщение, которое пришло от женщины с милой аватаркой: "Ты кажешься очень добрым. Можем сегодня встретиться?)" — О, если бы ты знала… — шепчет он, улыбаясь так, как не улыбался уже давно. — Как я готов к этой встрече... Пара полок, где книги по ядерной физике лежат вперемешку с игрушками, и зеркало на стене. Перед ним – уже почти другой человек. С плеч слетает рабочая куртка. Н7 достаёт из глубины шкафа белую рубашку – чуть мятую, но чистую. Натягивает её, застёгивает на все пуговицы, чуть запыхавшись. Сверху тёмно-серый пиджак: когда-то куплен для собеседований, а теперь снова в бою. На миг он задумывается о галстуке, вертит в руках, но откладывает. "Слишком строго. Я лёгкий, обаятельный", — бормочет, втягивая живот и придавая себе бодрый вид. С головы снимается шляпа в форме бургера – символ его прежнего образа, шутника и отца-добряка. Он смахивает с неё пыль и кладёт бережно на полку. Временное прощание. В ванной, в тусклом зеркале, он будто впервые видит себя. Пар из горячего душа поднимается клубами, и в их завесе он моет волосы с тщательностью, с каким-то даже религиозным рвением. Будто смывает не только пыль, но и одиночество. Из-под раковины извлекает флакон дорогого парфюма – его запах резко наполняет ванную: древесный, с лёгкой ноткой цитруса и слишком смелой базой. Один пшик. Второй. Третий – для уверенности. И вот уже перед зеркалом – человек, которого он почти не узнаёт. Подтянутый, если задержит дыхание, немного напряжённый, но с блеском в глазах. Подмигивает себе, показывает пальцами «пистолетики», не замечая как немного натянулась ткань у пояса. — Да, ты всё ещё в форме… — шепчет и выходит, почти пританцовывая. В прихожей полумрак, отражении – нарядный Н7, с лёгкой укладкой, рубашкой, пиджаком, взглядом человека, который хочет понравиться, но боится поверить в то, что может. — Как тебе? Не слишком официально? — обращается он к сыну, который, устроившись на ковре среди динозавров, отвечает усталым шёпотом крако и понятно: — Нормально. — Сегодня рано ложись спать! — сказал он сыну перед уходом улыбаясь и дверь за ним захлопывается с эхом, прокатившимся по всем комнатам. — Ага. Чтоб не сжечь никого во сне, — пробормотал Кул Кид, не отрываясь от мультика. Ресторан был ярким и шумным. Внутри светящиеся вывески, громкая музыка, разноцветные огни, за окнами вечерняя улица с фарами и прохожими. Зал гудел от разговоров и звонкой посуды. Атмосфера лёгкая, но суетная. Н7 пришёл в своей самой нейтральной одежде. Обувь давно натёрла ногу. Старался улыбаться, но глаза выдавали тревогу. Волосы чуть влажные – не досушил после спешного душа. Девушка была как из фильма детства: розовые локоны, лёгкий блеск на щеках, серьги в форме звёздочек. Они сидели друг напротив друга. Ресторан был почти пуст, только фоновая музыка лилась из динамиков –джазовая, вкрадчивая. На столе недопитый чай, пара крошек от булочки и десерт, к которому он так и не притронулся. Н7 смотрел на неё с лёгкой улыбкой, осторожной, как будто боялся показаться навязчивым. Она в это время отводила взгляд, то на свои руки, то в сторону окна. — Ты хороший, — сказала она вдруг, негромко, перебивая их неловкий разговор. Он чуть удивился, выпрямился, кивнул вежливо, будто поблагодарил за комплимент. — Спасибо… — тихо, искренне, почти шёпотом. Она задержала взгляд на нём. В её глазах возникает напряжение, как будто слова, которые она сейчас скажет, уже давно зрели внутри. — Не в этом смысле, — проговорила она мягко, но с нажимом. — Ты слишком хороший. Понимаешь? — Он чуть нахмурился, глаза стали тревожными, но он молчал. Только кивнул — Слишком… аккуратный, как будто извиняешься за сам факт своего существования, — она улыбнулась грустно, опустив глаза. — Ты стараешься нравиться. Всегда. Всем. Даже официантке. Даже мне! — Она замялась, провела пальцем по ручке чашки. — А мне… мне нужен кто-то, кто… живёт. Кто смеётся громко, кто ошибается. Кто… может спорить. Может испортить вечер и потом снова обнять. Он чуть разомкнул губы, будто хотел что-то сказать, но передумал. Сжал руки под столом. Его взгляд стал рассеянным, ушёл в сторону тарелки с десертом, к которой он так и не прикоснулся. Они замолчали. Н7 смотрел ей вслед, не поднимая глаз выше уровня плеч, будто не готов был встретиться с её последним взглядом. Он остался стоять, пока не услышал, как за ней закрылась дверь. Возвращение тихое, будто проигрыш. Дверь открывается легко, без былого пафоса. Он входит, пиджак в одной руке, в другой – телефон. Смотрит в зеркало и перед ним снова тот, кого не приняли. Лицо чуть побледнело, под глазами синяки. — Ну что, папа… победил? — спрашивает Кул Кид, с хитрой полуулыбкой. — Победил… сам себя, кажется, — пожимает плечами Н7 и уходит в ванную, смывая остатки парфюма и иллюзий. Вечер. Вторая попытка. Девушка — добрая, лёгкая, будто родом из того же детства. Он надевает просто рубашку и брюки, больше ничего чистого не осталось. Улыбка на лице, но глаза немного потускнели. — Я скоро, ладно? — Конечно, а с динозаврами я и сам справлюсь. Они хотя бы домой возвращаются... День был пасмурным, но без дождя. В парке пахло мокрыми листьями, землёй и пыльной травой. Птицы щебетали в кронах, детская площадка гудела от голосов, где-то вдали играла гитара. Тонкие дорожки между деревьями блестели после недавнего дождя. Н7 был в кофте с катышками, серой, почти сливающейся с небом. Джинсы, поношенные, но чистые. Н7, как подросток впервые влюбившийся, всё ещё надеялся на положительный ответ, но внутри уже жила осторожность. Улыбка — вежливая, из памяти. Глаза — потускнели. Словно пламя стало меньше, или просто стекло потемнело от изнутри. Она — другая. Светлая. В ней — то, чего ему так давно не хватало: легкость, словно дуновение ветерка из школьного окна. Говорит мягко, смеётся, когда-то, как будто в детстве, но и в её голосе есть тонкая, напряжённая нота. Вопрос. Ожидание. Сомнение. Они сидят на лавочке возле кафе. У неё в руках бумажный стакан, из которого давно улетучился пар. Он смотрит в её сторону, но взгляд не фокусируется. Он вроде бы рядом, но как будто через стекло. — А ты вообще счастлив? — спрашивает она тихо, без обвинения. Просто — хочет знать. Он моргает, как будто просыпается. Сглатывает. Медленно кивает, потом качает головой. — Я… я пытаюсь. — ответ звучит честно, но вымученно, словно он сам не до конца верит в сказанное. — Ты знаешь, что несчастные люди делают других несчастными? — она смотрит не в его глаза, а куда-то мимо, вдоль дороги, в фонари. Он сжимает руки между колен. Губы сдвигаются, словно в молитве или в крике, который не выходит наружу. — Я не хочу быть таким. — почти шёпотом. — Тогда не притворяйся, что всё в порядке, — теперь её голос стал твёрже, но не злым. — Ты живёшь, как будто это временно, как будто настоящая жизнь где-то начнётся потом. Где-то после... Он медленно обводит взглядом улицу — машины, людей, которых он не узнает. Всё чужое. — Я просто… надеялся, что ты — та самая. — голос срывается, не в слезу, а в тишину. Она отворачивается. Никакого торжества, никакой злости, только щемящее: — А я не стану твоим спасением. — Она поднимает глаза, и в них — боль. — Мне больно от твоей пустоты. Даже когда ты говоришь — ты как будто не здесь. Он открывает рот. Закрывает. Слова в горле, как рыбы, ловко выскользнули. Возразить нечем, а всё, что у него есть — взгляд, уставший, неловкий, пустой. Он встаёт. — Извини. — и поворачивается, уходя. Вернулся поздно. Дождь только что закончился, но всё ещё пахнет мокрым асфальтом. Он с трудом открывает дверь — как будто та стала тяжелее. Проходит по коридору, не включая свет, и останавливается у стены. Прислоняется лбом, стоит, молчит. Походка его — деревянная, как у человека, давно утратившего ориентацию в пространстве. Рубашка прилипла к спине, волосы растрёпаны. Он больше не злой, не обиженный. Только пустой. Как стеклянная банка, давно оставшаяся без содержимого и даже без запаха. Сын спит. Где-то в глубине квартиры слышно тихое дыхание. Он не идёт к нему. Боится. Боится, что пустота — заразна, что передастся через взгляд, через касание, через просто присутствие. Н7 стоит, всё ещё у стены, глаза закрыты. В темноте слышно только его неглубокое, неровное дыхание. И вот он снова один. Следующая третья встреча — в кафе. Н7 сидит на уютных креслах, на нём бордовая водолазка и пальто, купленное ещё до появления сына. Напротив весёлый мужчина с ухоженной бородкой и ярким платком в кармане пиджака. Он похож на героя французского кино чуть-чуть рассеянный, но обаятельный и уверенный в себе. В его улыбке лёгкая ирония, в глазах — внимательность, будто он видит больше, чем говорит. Уверенный в себе, но не грубый. В нём — та самая лёгкость, которая путает: то ли он благородно выдержан, то ли просто уже всё решил заранее. Кажется, что он мог бы быть джазовым пианистом или ресторатором с тонким вкусом. Его манеры мягкие, но точные — человек, привыкший к диалогам и нюансам. Кафе почти пустое последние гости допивают вино, официанты уже начинают собирать приборы. За стеклом мерцают фонари, как блики на воде. Они сидят напротив, но между ними — уже не просто стол. Что-то, что раньше было названо, теперь чувствуется в каждой паузе. Н7 же слегка ссутулился, слушает внимательно, чуть наклонив голову. Его манеры сегодня были мягкими, опять почти извиняющимися, но в них есть и точность, как у человека, всю жизнь ищущего одобрения и слишком хорошо понимающего, когда его не дают. Разговор уже клонится к концу, как спектакль, в котором оба актёра выучили роли, но у одного — голос дрожит, да и роль он вжился, а у второго — тон слишком ровный, даже расслабленный. Его "главными отвергающими словами" вечера становятся: — Мне хочется, чтобы кто-то держал за меня мир… — говорит он. Мягко, почти ласково. Но это не просьба, не мольба — это требование, обёрнутое в вуаль уязвимости. Н7 опускает взгляд, пальцы чуть дрожат, он сглатывает: — А я стараюсь… — тихо, почти неслышно. В этом голосе и надежда, и усталость, и чувство вины за то, что он не справится, как будто уже знает, чем всё закончится, но всё равно пытается удержать. Тот слегка вздыхает прямо без жестокости, но и без мягкости: — Стараться — мало. — говорит он коротко, разворачивается, встаёт. От него пахнет чем-то дорогим — древесным, сложным, устойчивым. И когда он уходит, он уносит с собой не только аромат, но и опору, к которой Н7 всё это время пытался прикоснуться. Он остаётся сидеть в одиночестве. Ложка в чашке чуть дрожит от прикосновения его пальцев. Он её не замечает. Свет раннего утра, серый и рассеянный, медленно заполняет кухню. Н7 сидит за столом с чашкой остывшего кофе. В доме тихо, сын тихо посапывает, а часы на стене тикают громче обычного. Телефон гаснет, а потом снова загорается. Новое сообщение: "Прости. Не подходим." Только эти три слова, без смайлика, без подписей. Холодно, но честно, как диагноз, произнесённый без лишних подробностей. Н7 долго смотрит на экран. Потом медленно поворачивает телефон, кладёт экраном вниз. В окне — серое небо. Ничего нового. Н7 не плачет, а просто сидит. Внутри пусто, как будто кто-то выключил свет и ушёл, оставив только тёплую кружку и шум улицы за стеклом. Четвёртая встреча — на набережной. Вечер. Свет от фонарей падал оранжевыми пятнами на асфальт. Волны набегали на бетонный край. Ветер пах рекой и чем-то металлическим. Вдоль воды тянулась старая кованая ограда. Редкие прохожие, кто с собаками, кто с детьми, любимыми, друзьями. Н7 был снова в той же серой кофте, но на этот раз без стыда. Он шагал, глядя в воду, словно надеясь найти там ответ на вопрос "как им угодить?". Ветер поднимал мелкие ряби на поверхности пруда, и тень старого каштана дрожала в воде, будто живое существо. Листья под ногами шуршали сухо и негромко — июнь выдался странным, с запоздалой прохладой и затянувшимся цветением. Рядом пробежала девочка с воздушным змеем, и хвост его шарфа дернулся, зацепившись за край пальто. Н7 даже не обернулся. Он шёл медленно, как будто каждая мысль весила больше, чем могла бы. Он подошёл ближе к краю, взглянул на зелёную глубину — мутную, живую, как глаза его мальчика. Над головой скрипела ветка, и этот звук был удивительно точным описанием его состояния: не сломано, но под давлением. Навстречу подошёл крупный мужчина, на вид лет сорок, с татуировками на руках, в плотной флисовой куртке, под которой полосатая тельняшка. Грубые черты лица, но мягкий взгляд. Он держал в руке банку блокси колы, сладко причмокивая. — Ты зовёшь кого-то в будущее, но живёшь в прошлом… — сказал он, вдруг, перебив рассказы Н7, остановившись и смотря вдаль. — Мне страшно быть одному… — Тогда перестань бояться самого себя. Пока не начнёшь быть себе другом — не зови других. Я не могу быть твоим костылём. – Удачи, папаня. – Он похлопал Н7 по плечу, развернулся и ушёл, растворяясь в уличном тумане. Это был конец. Ключ провернулся в замке слишком легко. Он вошёл в квартиру — и всё показалось неправильным. Тишина: не обычная, домашняя, наполненная дыханием и приглушёнными звуками быта, а гулкая, как в декорациях, где актёры ушли на перерыв. Он снял кофту, повесил его, или как обычно бросил на диван… Но оно соскользнуло и упало на пол. Н7 не стал поднимать, а просто смотрел, как ткань расползается, словно кто-то внутри только что выскользнул. — Кул Кид? — позвал он тихо, зная, что тот спит. Он прошёл вглубь квартиры, в сторону кухни. Всё на своих местах. Часы на плите мигали неровно — цифры казались сонными, будто и сами устали ждать возвращения хозяина. Торт стоял на столе — белый, с розовой надписью, нелепой: "Ты старался!" Иронично. Он сделал шаг… и заметил движение. В дверном проёме, где тень от холодильника ложилась длинной полосой, стоял ребёнок. Маленький мальчик в синей футболке с смешным Томасом. Он смотрел прямо на него с жалостью — и что-то в этом взгляде вызывало отвращение. До боли знакомый. Этот мальчик — он сам?! — Ты всё так же стараешься, да? — сказал ребёнок. Голос был не детский, был почти его, только тоньше, громче — Если всем нравится – так будь удобным. — Я… — Он хотел сказать "Это сон", "Это неправда", — но не смог. Мальчик исчез. И вместо него в дверях оказался другой, уже постарше. С короткими волосами, в чёрной безрукавке, с глазами, горящими, как лампочки в тёмной серверной. Он ухмылялся — широко, болезненно, маниакально, так маниакально, как будто изнутри его рвало на части, но он находил в этом удовольствие. — Ты же думал, если сбежишь, станешь хорошим, всё исправится? — прошипел он, наклоняясь ближе, кажется замахивался для удара — Добрый, милый, удобный папочка. Ты думаешь, если улыбаешься — никто не увидит, что ты сломлен? Н7 закрыл глаза. Когда открыл — был один. Встревоженно сел за стол, торт всё ещё стоял. Он начал есть. Ложка за ложкой. Сахар лип к губам, жидкий крем стекал по пальцам, а Н7 всё ел, как будто торопливо пытался заполнить пустоту внутри не голодом, а детским утешением. Каждый кусок просто прилипал к нёбу, не лез в горло, но он продолжал. Глаза налились влажностью — не от вкуса, а от какой-то глубокой, тягучей пустоты. Он шмыгнул носом, почти не замечая, как по щекам катятся слёзы. Тихие, неслышные, как будто и не полагается мужчине рыдать над тортом в одиночестве в 2:47 ночи. Чем дальше он жевал, тем меньше становился. Сначала — чуть согнулся, потом локти упёрлись в край стола, как у ребёнка, ноги не доставали до пола. Он чувствовал, как его руки становятся тоньше, лицо — легче, голос — срывается, если бы он попытался заговорить. Он не говорил. Только ел. Как в детстве, когда что-то случилось, а все кричали, и торт был единственным, что не задаёт вопросов. Он остался сидеть в своём истинном теле, которое снова стало маленьким. В темноте за окном ему показалось, будто там, с другой стороны стекла, кто-то наблюдает его взрослый облик или тот другой, хакер, с безумной ухмылкой, или всё сразу, а может быть — вообще никто. Страшнее было то, что ему снова стало уютно быть маленьким, беспомощным, невидимым, без вины — и без лица. "Ты вроде добрый, но я не могу быть с человеком, который сам себе не хозяин. У тебя нет стержня, ты сам — как ребёнок" А мне не нужно твоё сочувствие Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом Видимо, я — трус Мне просто хочется чувствовать себя счастливым И я знаю, никто меня не спасёт Мне просто хочется кого-нибудь поцеловать Всего один хороший честный поцелуй И я буду счастлив

***

Он вошёл в группу, сжимая в руке отцовский пальто на всякий случай. Пальцы Н7 были тёплыми, и он не хотел отпускать. Новый мир пах чем-то кислым, мыльным и приторным, а дети тут были громкие, разные: смуглые, белокожие, кудрявые… Но никто не был красным или зелёным. Он стоял у двери, а потом девочка с жёлтыми заколками указала на него пальцем: — Он как варёный рак! — не опять а снова, но это всё ещё триггер для Кул Кида. Кто-то засмеялся. Кто-то просто отвернулся. Он сжал губы и не заплакал. Только подошёл к столу с игрушками и швырнул куклу об пол, просто чтобы что-то тоже упало. Только отец может его так в шутку называть! Вечером он сидел у отца на коленях и говорил: — Я не рак. Я нормальный. Просто красный. Отец гладил его по голове, а после, напомнил о чём у них недавно был разговор. Утром он пришёл хмурый. Он сразу подошёл к машинке и взял её без спроса — та, с синими колёсами, ему понравилась. Другой мальчик сказал: — Это моя! Я первый сел! Кул Кид в ответ укусил его за руку. Сильно. Не до крови, но так, чтобы тот закричал. Воспитательница отвела его в угол. Он не плакал — злился, губы были плотно сжаты. Он думал: "Я просто хотел. И что, если хотел? Папа бы разрешил." Когда отец забрал его, воспитательница что-то долго говорила. Отец кивал. А потом в раздевалке сказал: — Может, попробуешь просто попросить в следующий раз? Он посмотрел на отца, нахмурившись. — А если не дадут? Он старался. Правда. Не кусался, не бросал игрушки. Он даже сказал "привет" девочке с бантом. А потом в тихий час мальчик на соседней кровати вдруг громко сказал: — У него кожа как у монстра. Наверное, он злой, потому что красный. Он замер под одеялом. Как будто сердце провалилось. А потом, встав, подошёл и сорвал у мальчика одеяло. — Я не злой. Это вы злые. Я красивый. А вы — грязные. После сна воспитательница разговаривала с ним тихо, опустившись на уровнень глаз. — Ты очень яркий это не плохо, но другим страшно, когда ты кричишь. Он подумал: — Значит, если я тихий, всё равно будут бояться. На следующий день играл один со стулом. Он придумал, что это машина. Подошли двое мальчиков и сказали: — Уходи, нам нужно два стула. Мы вдвоём, а ты один. Ты всё равно странный. Он сначала не сдвинулся с места. Смотрел в упор. Губы чуть дрожали. Потом встал и хлопнул одного из них за щеки, а второго схватил за обе руки. — Теперь вы тоже странные. Видите? Оба закричали. Его опять повели в угол. Опять говорили что-то, но он уже не слушал. Кул Кид просто смотрел в окно. Он очень хотел к отцу, ведь только там было безопасно. Перед уходом Н7 заглянул в гостинную на секунду, как всегда. Улыбнулся, будто проверил, на месте ли всё: диван, пижама, Кул Кид, мультик. — Ты сегодня рано ляжешь? — спросил он. Голос у него был тёплый, как чай с мёдом. Кул кивнул, не поворачивая головы, а на экране как раз герой собирался прыгнуть с крыши и спасать мир. — Ага. Чтоб не сжечь никого во сне, — буркнул почти себе под нос. Это шутка, но не совсем. Так… как будто для себя напомнить. Когда за отцом захлопнулась дверь, по дому прокатилось глухое эхо — ленивое, затяжное, как зевок. Кул Кид остался один в вечерней тишине. Мультик уже закончился, экран потемнел, и в комнате повисло странное спокойствие, с которым он не особенно любил оставаться наедине. Он полежал немного, глядя в потолок, потом: на бок, на живот, снова на спину. Постель казалась слишком ровной, слишком правильной, слишком готовой ко сну. Это раздражало. Он сбросил одеяло, потом снова натянул, как броню, завернулся в него и какое-то время лежал, будто в коконе. Притворялся, что Кул Кид пещерный монстр или комета, или подводная лодка. Потом встал, просто так. Прошёлся по комнате, пнул носком валяющийся носок. Заглянул в ванную, свет был слишком белым, зеркала — слишком честными. посмотрел на своё пухлое лицо, попробовал скривиться, напрячь брови, вытаращить глаза. Ничего нового — всё то же самое. Кул Кид – обратно, но мимо кровати прошёл, будто случайно. Сел на пол. Построил из конструктора странную башню — без смысла и плана. Поставил на неё фигурку человечка и начал с таким удовольствием кружить, будто он – самая опасная, смертоносный природная стихия, что фигурка сразу после урона отлетела в коридор. Прошёл ещё час или десять минут, или полвека, а ему казалось, что время растворилось — стало как кисель, через который Кид пробирается, не зная зачем. Всё, что он делал, было белебердой — бессмысленным, хаотичным, как узоры на обоях, но эта бессвязность была нужной, она не давала ему заснуть, а значит, Кул всё ещё ждал. Потому что, если вдруг кто-то вернётся и заглянет в комнату он должен быть там. Не спящий и спасти всех. В один из очередных вечеров, когда Н7 опять ушёл, и вернулся полным отчаяния. На лестнице заскрипели маленькие босые ноги. Кул Кид сонно шёл по полу, тёр глаза кулаком. Он не слышал, как хлопнула дверь — но почувствовал Н7. Кул Кид звал папу, который подозрительно долго не приходил к нему в постель, а кошмары не умеют ждать. Кид спустился и встал в дверях кухни. Несколько секунд просто смотрел. Папа сидел согнувшись, будто кто-то нажал сверху и выдавил из него всё. Еда была размазана по пальцам, по лицу — он ел не потому, что голоден, а потому что не знал, что делать с руками, даже не заметил сына. — Папа! А поделиться со мной тортиком?! — вдруг крикнул Кул Кид, ради сладкого. Отец вздрогнул, вынырнул из транса. Его глаза полные чего-то стыдного, хрупкого встретились с глазами сына. — Почему… почему я не могу найти кого-то?.. — всхлипнул он, будто спрашивал у самого воздуха. — Они все говорят, что я ребёнок, что я слабый. Пустой. А я просто… стараюсь, но ничего не выходит! Не договорив, опустил голову и вдруг, неуклюже, всем телом притянул сына к себе, прижавшись лицом к его футболке. Плечи вздрагивали, и он больше не пытался сдерживаться. н7 рыдал — не как взрослый, не как мужчина, а просто как тот, кому больше некуда деваться. Кул Кид в ответ на это замер, не сразу поняв, что делать. Потом медленно, осторожно положил ладошку на макушку отца. Погладил. Тихо. Как когда-то отец гладил его, когда просыпался в слезах после ночных кошмаров. Кул Кид тоже плакал, не громко по-детски, всхлипывая носом, не понимая до конца, почему, но чувствуя всё. Потому что боль любимого человека — передаётся, даже если ты всего лишь маленький мальчик в пижаме с динозаврами, даже если тебе пять. Плакали они не долго — время там, на кухне, не шло вообще. Всё остановилось: слёзы, воздух, холодильник, даже луна за окном будто перестала двигаться. Потом, почти одновременно, они замолчали. Отец отстранился первым. Уткнулся ладонью в глаза, будто вытирал не только слёзы, но и то, что только что с ним случилось. Слабость, уязвимость, страх — всё сразу. Сын же стоял рядом, уткнувшись лбом ему в плечо, и не отпускал. — Пойдём... — прошептал отец, сев на корточки. Н7 не сказал "спать", не сказал "пора" — просто "пойдём", и это значило "я с тобой, ты со мной, мы идём, и никто не остаётся один". Он поднял сына на руки и пошёл по лестнице шаг за шагом, медленно, слипшимися ногами, будто поднимался из воды. В их спальне было темно, только тусклый свет с улицы вырисовывал мягкие очертания: игрушки, книга на полу, перевёрнутая подушка. Они легли рядом. Без ритуалов: зубной пасты, пижамы, сказок. Просто упали в кровать, как будто мир закончился за её краем. Кул Кид подвинулся ближе, его руки легли на плечо папы — хрупко, доверчиво, как будто он пытался согреть его изнутри. Н7 лёг на бок, лицом к сыну, и впервые за весь день почувствовал, что он кому-то нужен просто потому, что он есть. Не сильный, не взрослый, не успешный — просто Н7. Они долго не говорили. Слышно было только дыхание: сначала неровное, потом медленнее, тише. И где-то посреди этой тишины, на полпути ко сну, Кул Кид прошептал: — Ты не ребёнок… — Спасибо, — ответил отец, почти беззвучно, — а ты самый крутой. И больше не нужно было слов. Только присутствие. Только тепло рядом. Они остались так — отвергнутые, но вместе. Отец и сын, которых не приняли. Пока что. Может быть, в этот самый момент их путь и начинается.