Сто и одна сказка/ зарисовки

Глава 5 (исправленная версия) Эм, да. Хорошо, что мы пошли в неофициальный магазин магии. Мало того, что мы не нашли там готовых палочек, подходящих нам четверым, так ещё и выбор для Уртир оказался бы невозможен в официальной лавке. Продавец, мужчина с лицом, испещрённым шрамами, долго водил руками над стеллажами, но палочки лишь дребезжали и отскакивали от наших пальцев, будто обжигаясь. Чему он несказанно удивился, протирая очки от нервного напряжения. Единственной, для кого нашлась идеальная палочка, стала Уртир — изящная, бледная, почти белая палочка из бузины, с сердечником из сердца ледяного феникса. При её касании в воздухе заплясали искорки инея, а Уртир вздохнула с наслаждением, ощутив мгновенную связь с магией льда, которая стала отзываться чуть чётче. — В официальном магазине мы бы такое не достали, — тихо пояснил продавец, озираясь. — Ледяные фениксы — вид на грани исчезновения. Магические власти всего мира бдительно охраняют каждую особь, ведь из их перьев, когтей и сердца делают мощнейшие медицинские зелья, способные не только вернуть утраченные конечности, но и сохранить молодость на десятилетия. Обладать таким артефактом — значит иметь за спиной пристальное внимание самых влиятельных и безжалостных магов. У нас же четверых возникли серьёзные проблемы. Ни одна готовая палочка не желала подчиняться. Тогда продавец, почесав затылок, предложил сделать палочки под заказ. Мы, посовещавшись, с недоверием согласились, но для подстраховки Рэйвен наложила на него мощный гипноз, вложив в его сознание чёткий приказ: подобрать идеальные, самые сильные материалы, вне зависимости от их легальности, и забыть о наших лицах сразу после сделки. И хорошо, что мы подстраховались. Под гипнозом его глаза остекленели, и он, как зомби, повёл нас в потайной подвал, где хранились действительно запретные ингредиенты. — Материалы... да, вам нужны особые материалы, — бормотал он, открывая массивный сундук, от которого пахло кровью и старыми костями. — Для вас... кость диментора. Она используется в очень кровавых и тёмных ритуалах некромантии и для наложения ужасающих проклятий. Она попала ко мне от клиента, который хотел наслать ужасное проклятие на своего конкурента. А сердечник... ядовитые железы василиска, возрастом в тридцать девять лет. Они тоже были заготовлены для того ритуала. Пока он был под гипнозом, он и создал мою палочку — тяжёлую, тёмную, с шершавой поверхностью, которая испускала холодок. У Вергилии древко оказалось сделанным из позвонка мантикоры, идеально отполированного и отдающего сталью, а сердечником стала засохшая капля крови древнего импа. У Рэйвен палочку выточили из чёрного рога минотавра, испещрённого природными узорами, а сердцевиной послужило перо птицы Рух, что делало её идеальной для телекинеза и тёмных заклинаний. Эти палочки были откровенно тёмными, за одно лишь наличие которых в Магической Британии могли бы надолго упечь в местную кутузку — Под названием Азкабан. — Любопытно, — холодно заметила Рэйвен, вращая свою палочку. — Только по законам этой отсталой страны нас сочли бы преступниками. Во Франции, Германии и России лишь удивились бы, что палочки не из самых светлых материалов. А здесь они боятся всего тёмного до мокрых портков и запрещают множество заклинаний тёмных школ, да и почти вся боевая магия объявлена нежелательной. Что касается палочки Уртир, то в других странах за неё мог грозить серьёзный штраф, если бы власти узнали о происхождении сердечника. Только Магическая Британия так истерит по поводу тёмных материалов, которые в остальном мире хоть и ценятся, но легально используются. Все, кроме, конечно, костей дименторов и сердец ледяных фениксов. Забрав палочки, мы, конечно же, не заплатили продавцу. А нефиг было продавать тёмные артефакты одиннадцатилетним детям. Да и, в конце концов, эти артефакты точно пойдут на благое дело. Вот только это «благое дело» — наше собственное выживание в этом странном мире. И тут я заметил интересную деталь в нашей коллективной психике: нам, по сути, всем было абсолютно плевать на человечество в целом. Мы не испытывали ни малейшего желания «спасать мир» или становиться героями. Но помочь отдельным, конкретным людям мы могли. Вот, например, той же Уртир, хотя и она, судя по всему, людей особо не жаловала. По обрывкам воспоминаний из прошлой жизни я помнил, что её «прекрасное» детство прошло под руководством помешанного на исследованиях тёмного мага, который откликался на кличку Брэйн. Конечно, она мне ничего не рассказывала и даже не упоминала об этом, отмалчиваясь при любом намёке на прошлое. Вообще, все девушки в моей компании хранили гробовое молчание о своём прошлом. Я вовсю использовал знания из прошлой жизни, стараясь лишний раз не сыпать соль на их душевные раны и действовать максимально тактично. И так вышло, что я, вопреки логике, чувствовал себя старшим братом для этой разношёрстной компании. Хотя формально самой старшей была Вергилия, брать на себя роль старшей сестры и опоры она наотрез отказалась, целиком уйдя в тренировки и молчаливое отчаяние. Поэтому роль «старшего брата» пришлось взять мне. И я носился за ними, как нянька за непослушными котятами, вытаскивая их из плена собственных переживаний. Мне приходилось мягко, но настойчиво отделять их самих от их травм, которые они топили в разных вещах: Вергилия — в тренировках, Рэйвен — в книгах, Акено — в сериалах. У всех них травмы были, на удивление, примерно одинаковыми. Насколько я помнил, Вергилия была убеждена, что её мать выбрала младшего брата и бросила её одну сражаться с толпой нежити. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент, когда мать, схватив брата, побежала прочь, оставив её, как ей казалось, на верную смерть. А на деле же её мама спрятала младшего сына и бросилась обратно на помощь дочери, но просто не успела, погибнув в пути за Вергилий. Вергилия, же истекая кровью и обидой, вырезала всех монстров, выжив лишь чудом и приобрела манию силы, веру в то, что надеяться можно только на себя. Она была смертельно обижена на мать и брата, потому что с её точки зрения её предали самым страшным образом. Мне месяцами приходилось, сидя с ней ночью в тренировочном зале, когда она, уставшая, лежала на полу, ухаживать за ней — кормить, укладывать на диван. Ведь в комнаты друг друга мы не могли заходить без разрешения, а девочки не хотели, чтобы кто-то видел их личное пространство, так что единственным вариантом был диван в спортзале. Так что только диван и Только хардкор. С Акеной история была похожей, но с другим оттенком. Она была обижена на своего отца-падшего ангела. Когда на их дом напали сначала демоны (которых убили члены клана её матери), а затем эти самые сородичи убили её маму, отец был далеко, на каком-то важном задании. Акена верила, что будь он рядом, никто не посмел бы даже пискнуть в их сторону, и была права, ибо её отец — один из сильнейших падших ангелов. Её ненависть к отцу и к своей унаследованной природе была всепоглощающей. Она отказывалась использовать свои силы, видя в них часть проклятой сущности, которая принесла ей только горе. Мне пришлось приложить титанические усилия, чтобы она хоть как-то приняла себя. Я часами уговаривал её, что свитый молнии — это не клеймо её отца, а её собственная сила. Что ненавидеть нужно тех, кто причинил боль, а не собственный дар, который может помочь избежать этой боли в будущем. Сложно было до слёз, но шаг за шагом она начала использовать свои способности. А самой сильной травма была, без сомнения, у Рэйвен. Её отец, Тригон, самым подлым обманом вынудил свою дочь призвать его в мир, где она жила с матерью. Он манипулировал ею, играя на самом естественном детском желании — увидеть папу, почувствовать его любовь и защиту. И когда она, с замиранием сердца и ожиданием чуда, произнесла заклинание, он явился. Но вместо объятий этот «любящий отец» уничтожил всё, что было дорого его дочери. Он стёр с лица земли целый мир, который принял её и её мать как родных, превратив его в пылающие руины. На её глазах погибли все её друзья, знакомые и, самое страшное, её мать. Рэйвен не просто стала свидетельницей апокалипсиса; она стала его причиной в своих же глазах. И винила она, конечно же, только себя. «Я была слишком доверчивой», — вот что, вероятно, крутилось в её голове снова и снова. Но её можно понять: это была просто девочка, которая хотела поговорить с папой. Виноват не ребёнок, жаждущий любви, а отец-чудовище, который уничтожил всё, что было дорого его собственному ребёнку, ради своей тёмной цели. А потом, если верить некоторым версиям, он, вроде бы, забрал её в некий демонический аналог ада — «на правильное воспитание». Хотя я не был особым знатоком вселенной DC, чтобы утверждать это наверняка. Среди обрывков знаний из моей прошлой жизни мелькали разные сценарии: в одном она свергала отца и занимала его трон, начиная завоевательный поход по мирам; в другом — вечную борьбу с собственной природой. Откуда именно пришла наша Рэйвен, я не знал. Её прошлое было для меня книгой, написанной на неизвестном языке, где я мог разобрать лишь отдельные, самые ужасные строки. И именно поэтому я старался не оставлять её одну надолго. В голове постоянно сидела мысль: «А вдруг?» Вдруг в библиотеке на неё нахлынет волна вины такой силы, что она захочет поставить точку? Например, перерезав вены или повесившись. Я помнил, что ни одна из известных мне версий Рэйвен на такое не шла, но это не успокаивало, когда перед тобой живой человек, а не комиксный персонаж. Я не мог рисковать. Поэтому я приглядывал за ней. Просто на всякий случай. Я находил предлоги, чтобы зайти в библиотеку, молча садился рядом и просто читал свою книгу, создавая тихое, но ощутимое присутствие. Иногда я ловил на себе её взгляд — не любопытный, а скорее оценивающий, будто она пыталась понять мои мотивы. И дело было не только в чувстве долга. Её компания мне нравилась. Было приятно просто сидеть с ней рядом в тишине, ощущая её спокойную, хоть и мрачную, энергетику. И я грешил на свою демоническую часть, которой нравилась такая же демоническая энергия, исходившая от Рэйвен. Возможно, это было сродни тому, как два хищника чувствуют друг друга на охотничьих тропах — без агрессии, но с признанием родственной сущности. Ну, или моя демоничность чувствовала её негативные эмоции и подпитывалась ими, смакуя их, как изысканное, терпкое вино. И, наблюдая за тем, как тёмная аура Рэйвен колышется в такт её дыханию, я склонился ко второму варианту. Было в этой подпитке что-то эгоистичное, почти вампирическое, но бороться с этим не имело смысла — это была часть моей природы, которую я лишь учился обуздывать. [Уже на станции 9 ¾] Мы с девчатами стояли и смотрели на легендарный «Хогвартс-Экспресс». Алый паровоз, выпускающий клубы белого пара, выглядел именно так, как я и представлял себе в детстве: величественный, загадочный, полный обещаний приключений. Он был легендарным лишь для меня, ибо только я в детстве зачитывался историей о Гарри Поттере и тайком мечтал когда-нибудь пройти сквозь волшебную преграду и оказаться здесь. Для меня это был символ целого мира, в который я наконец-то попал. А для девчат это был самый обычный поезд. —Одновременно унылый и шумный, — почти синхронно буркнули Акено и Уртир, оценивающим взглядом окидывая вагоны. — Рин, мы с девчатами сядем в отдельный вагон от тебя. Нам нужно поговорить по женским делам, — ехидно, но с ноткой искреннего желания остаться наедине сказала Акено. —Без тебя, — спокойно закончила Уртир. Рэйвен и Вергилия переглянулись. На лице Рэйвен мелькнуло лёгкое недоумение, а Вергилия и вовсе нахмурилась, явно не видя смысла в этом разделении. Но их быстро подхватили под руки: Вергилию — Акено, Рэйвен — Уртир, и потащили куда-то вглубь поезда, их фигуры быстро растворились в толпе спешащих студентов. — Эм, да... — протянул я, оставаясь на перроне в одиночестве. Затем я тоже зашёл в поезд, протискиваясь мимо взволнованных учеников и их разговорчивых семей, и начал искать свободное купе. Первые два были уже заняты: в одном группа громко смеющихся девчонок вовсю обсуждала каникулы, в другом мальчик с мамой пытались загнать на верхнюю полку трепыхающуюся сову. Мне повезло лишь в третьем купе — оно оказалось пустым. Сев на мягкое сиденье у окна, я устроился поудобнее и начал смотреть в окно, наблюдая, как взрослые маги прощаются со своими детьми. Было странно видеть эти трогательные сцены: матери поправляли мантии, отцы с гордостью хлопали сыновей по плечу, младшие сестрёнки плакали. — Эм, да, — вздохнул я. — Походу, нам тут ещё часик придётся просидеть перед отправкой. Но торопиться мне было некуда. Я достал свою расширенную магическую сумку, которую мы честно купили за 10 тысяч галлеонов за штуку. Каждая из пяти наших сумок была настоящим чудом пространственной магии, с вместимостью небольшого двухэтажного дома, так что места там хватало для всех наших вещей с лихвой. Правда, если сравнивать с карманным измерением Рэйвен, наши сумки не смотрелись. Достав из сумки книгу — увесистый том в потрёпанном кожаном переплёте под названием «Продвинутая теория магии» за авторством некоего Герита Августа Третьего, — я углубился в чтение. Книга была невероятно интересной, и достать её было сложно. Её практически невозможно было найти в открытой продаже. Нам пришлось выйти на чёрный рынок магических артефактов, где Рэйвен обменяла его на парочку безделушек, «позаимствованных» из сокровищниц Гринготтса. Труд Августа Третьего не одобрялся Министерством магии за его радикальные взгляды на природу заклинаний, которые он рассматривал не как набор правил, а как акт прямого волеизъявления мага, способного изменять реальность вопреки установленным законам. Это было как раз то, что мне было нужно. Пока поезд медленно трогался, набирая скорость, я погрузился в сложные схемы магических потоков, вновь ощущая, как моя демоническая сущность с интересом реагирует на волнения детей в поезде.