Amor Fortior Milite

Слава — та, что зовёт в бой, не стоит ни названия, ни памяти.

***

Скверное предчувствие холодом сжимало душу, обвивая её ледяными щупальцами тревоги. Стоило лишь ступить на поле у крепости, как оно предстало перед глазами чем-то куда более чудовищным и неописуемым, нежели сам ад. Земля, укрытая тонким снежным покрывалом, перемешанная с грязью и алыми лужами, засасывала копыта лошадей во тьму вязкой жижи. Животные нервно дёргались и срывались на испуганное ржание, пока вокруг с грохотом рвались ручницы, рассыпая в воздухе голубоватые всполохи едкого дыма. Запах горелого дерева от колесниц, смешанный с резким серным смрадом, неустанно бил в ноздри, вырывая из лёгких пар и напоминая — ещё немного, и ты сам утонешь в этом месиве. В крови и грязи. Тяжесть ложилась на веки, до мерзости обессилевшим телом, пока холод под коленями просил оставить попытки не сдаваться. Индро опёрся на рукоять окровавленного меча, воткнутого в землю. Руки немели от боли. Им не победить. Больше нет. Никому из этой схватки не выйти живым. Они обречены полечь на руинах истории, в тщетной попытке зацепиться за надежду безмятежной жизни для своей страны. Если во всём этом и был какой-либо смысл — то, разве что, не теперь. Не сейчас. И не десятки лет назад. Всё это было лишено праведности задолго до того, как законный престолонаследник испустил дух — всего лишь несколько месяцев назад. Ещё тогда, когда ради притязаний на земли начали гибнуть люди — вне зависимости от того, были ли они достойны смерти. Задолго до Скалицы. В тот момент, когда кто-то, восседая в замке, клинком указал подданным на соседа, позабыв о любви к ближнему своему. Когда в людских душах зародился тот самый отвратительный порок — гнев и ненависть. Дьявольская, нещадная война, сжигающая все на своем пути. — В атаку! — сквозь шум и лязг металла донёсся голос, пронизывающий пространство своей отчаянной речью. Словно звон колокол, звонящий в шторм. Его пан не сдавался. Он всё ещё был здесь. Индро, мельком оглядывая себя сквозь пелену крови, налипшей на веки, тут же, словно от одного только этого голоса, вновь обрёл способность подняться с ослабевших колен. Доспехи были пробиты. Казалось, рана не задела ничего жизненно важного — хоть кровь и стекала по бедру до самой ступни. А сколько костей было в нём перебито и надломано — одному Богу ведомо. Взревев, точно зверь, из последних сил он поднял свой меч, что тянул руку книзу, и вновь ринулся в атаку, едва различая — где свои, а где чужие. Врезаясь взглядом в ближайшего соперника, который, возможно, думал сейчас о том же самом. «Господь, и зачем мир стал столь грешен, что людей потеряли милость и к врагам, и к союзникам?» И даже если бы разум его в этот миг был крепче, он всё равно не нашёл бы иного ответа — кроме одного: всем им здесь вскоре уготовано гореть в инфернальном пламени. Выдирая затупившийся клинок из чужого горла так, что брызги, окропляя его, ложились на истёртую кирасу с горьким запахом, — он понял это снова. Точно метка недостойного для Небесного Суда. — Атака с левого фланга! — крикнул кто-то прямо над ухом, и через мгновение захрипел в предсмертной судороге. И Индро не мог сказать наверняка — убил ли его кто-то другой или же его собственные руки. Это было не бой, а безумие. Не поле — смердящая могила, широко разверзшаяся для всех них. И если то, что станет с его душой после всего, его более не волновало, то свою роль — ту, что он нёс в руках крепко, словно знамя, — он знал наверняка. Знал слишком давно. Заучил её так, что, даже закрывая глаза в бессилии, не мог остановить сердца. Оно продолжало помнить. Хранить. Защищать. Не дать ему умереть. Его благородному пану, который и спустя полтора десятка лет всё так же сиял светлым ликом — освещая поле, словно единственный солнечный луч, пробившийся сквозь плотно сомкнутые облака. Индро двинулся в его сторону. Тот разил врагов длинным копьём, другой рукой вцепившись в передний край седла. Его конь, тяжелый от пота и доспехов, шатался под напряжением — вставал на дыбы, вздрагивая под отчаянной волей своего всадника. Врагов становилось всё больше. Их с Яном дружина была в разы малочисленнее. Нехорошо. Предчувствие — точно выработанный годами, звериный дар — спасло Индро: он успел увернуться от внезапного удара в шею, который едва не снёс ему голову. Он вскрикнул и пронзил врага насквозь с одного удара, прямо через кольчужный доспех. Но то предчувствие было не о себе. Сердце Индро сжали тиски — и в тот же миг небо, словно откликнувшись на его страх, разорвалось ещё одним глухим ударом. Враги окружили Яна, тыча лошади под рёбра. Та тут же стала заваливаться вперёд, не в силах более ни держать всадника, ни сделать вздоха. А Индро, схватив с земли щит — украшенный гербом и запёкшейся кровью, — рвался вперёд, чтобы успеть… спасти. И тогда их взгляды встретились — на одно, затянувшееся, вечное мгновение. Почти так, словно они были среди пирующей толпы, а не в кровавой каше. Так оно могло бы быть, коли долг на весах был легче собственных жизней. Коли никто из них не считал себя борцом за эфемерную справедливость. Птачек что-то громко крикнул ему, но Индро не расслышал — взрыв разорвал воздух, заглушив всё, кроме сбившегося в висках пульса. Секунда. Он резко повернул голову — и понял: вот она, его кончина. Тяжёлая булава, занесённая высоко над головой, уже почти врезалась в шлем. Он не успеет отбиться. Индро был почти готов к этому — ведь последнее, что он увидел, были его глаза. Те самые глаза, которые он не переставал любить ни на одно мгновение собственной жизни. Копьё вонзилось во врага сбоку, с лязгом пробив литой доспех и плоть, пригвоздив его к земле. Индро сморгнул пелену и вновь обернулся к пану. Тот улыбнулся — с той самой лаской, которой не место на поле боя, словно говоря: «вот теперь и я тебя спас». Следом он валится с лошади — и последнее, что замечает оруженосец на светлом сюрко, — багряное пятно, распускающееся, как маковый бутон. Слишком быстро. Оторопь охватывает тело, но не даёт остановиться. Спустя мгновение он уже там, у мёртвой лошади — сносит плечо одному, пронзает глаз другому. Прямо в открытое забрало, точно и без пощады. — Всё хорошо, — говорит он, облокачивая Яна на разбитый воз. — Всё хорошо. Я здесь. Рука сжимает рану, пока кровь всё ещё бьёт, утекая сквозь плотно сомкнутые пальцы — так, как утекает жизнь из тела. — Индро, брось, — шепчет он, протягивая к нему слабеющую руку. Кожаная перчатка бережно трёт его мокрую от слёз щеку. — Брось, — повторяет он, и глаза его — прежде небесные — становятся цвета тусклого серебра. — Меня брось. И оруженосец мотает головой, не в силах вымолвить и слова. Будто сам умирает вместо него. Ещё немного. — Не говори так. Тебе жить ещё… со мной, — выкрикивает он, не замечая ничего вокруг, заслоняя пана от стрел щитом, поднятым над ними. — Глупый. Мой глупый Индро… — ладонь тянет его к себе, и сырые губы касаются чужих, уже хладеющих. Поцелуй полон обречённости. Горькой правды. Как последнее, позднее признание в любви. А позади — лишь истошные вопли солдат, сражающихся в войне, что им не принадлежит.

***

Треск догорающего очага вынудил его глаза лихорадочно распахнуться. Индро проморгался, ощущая, как сильно затекли ноги. Он посмотрел вниз, под сложенные руки — на свои пыльные одежды и растянутую в коленях ткань. Взгляд резко взметнулся вверх. Ян, с едва заметным румянцем, но всё ещё слишком бледный, лежал спокойно на соломенной постели. Его веки едва подрагивали, грудь мерно вздымалась, а повязка на животе была пропитана засохшей кровью. И как только ранение вражеским копьем прошло вскользь по его боку? Он не знал, но был благодарен судьбе. Пусть пан и мучался в лихорадке второй день подряд. Он все же был здесь. Он был жив. Индро протёр глаза — не к месту опухшие от слёз и молитв — и потянулся ладонью к его лбу. Жар немного спал, и это значило многое. Значило, он не уйдёт так просто. Значило, рана начала затягиваться. Кому он был обязан теперь — Господу, или несгибаемой выдержке своего господина — Индро не знал. Но знал одно: они выбрались оттуда чудом. Волоча Яна без сознания к заброшенной хибаре в лесу, он вновь вспомнил крылатую фразу своего пана. Только вот смелости в нём тогда не было ни на дюйм — лишь сбивчивый шёпот и просьба не умирать. Пусть даже никто его уже и не слышал. Он поднялся, чтобы подбросить в огонь ещё немного поленьев. Зима после битвы ударила резко — морозом разгоняясь по ветру и укрывая землю высокими сугробами. Нельзя было позволить комнате остыть. Огонь охватил дерево с жадным голодом, будто и сам боялся угаснуть — если не сейчас, то через минуту. Индро смахнул с лица пот от пережитого кошмара и, встряхнув ладонями, осмотрел припарки. Благо, что успел найти нужные травы под снегом — иначе быть беде. Они с Яном наверняка были поцелованы удачей. — Поправляйся, — прошептал он, накладывая свежие повязки на рану. Ян хмурил нос — значит, чувствовал. Это было хорошо. — Я тебя жду.

***

— Слыхал? Пан липский в той бойне пал, — молвил мужик на базаре так громко, что кто-то из толпы даже раззявил рот. И как давно чужая смерть становилась частью обыденных пересудов? — Да как же так? — ахнула молодая женщина с корзинкой, укутанная в плотный шерстяной платок. — Вот-вот, — подтвердил он с важностью. — Говорят, хоронили его на той неделе. Да только шепчут, что тела-то не нашли. Сколько там было сожжённых и обезображенных — не сосчитать. — Чур тебя! — выкрикнула женщина и замахнулась рукой, будто вот-вот запустит в него яйцом. Но тут же смягчилась, прижав ладонь к пышной груди. — Жалко только вдовушку его, с сыночком. Индро натянул капюшон пониже, сам не зная — от кого скрывается. От них? От самого себя? — Вот, — протянул он гроши торговцу. — Не ищите сдачи. Тот улыбнулся — будто уже мог сворачивать лавку, удача на сегодня случилась. Только не заметил, что монета была в крови. Уже подсохшей, но всё ещё настоящей. Обратная дорога была поспешной. Он боялся упустить даже один неровный вздох своего больного — вот уже как неделю — пана. Не знал, правда, от чего до сих пор прячется с ним в лесу. Словно само сердце запрещало возвращать того к прежней жизни. Да, он знал: Ян поправится совсем скоро. Он уже изредка открывал глаза в полубреду шепча что-то несвязное сухими губами. Бормотал во сне, вынуждая прислушаться к каждому произнесенному слову, будто он мог позвать в любой момент. Он знал, что совсем скоро окончательно раны затянутся , силы вернутся — и тогда им, к добру или к худу, придётся вернуться домой. К обязанностям. К долгу. Но страх не давал покоя. В следующем бою он может потерять его навсегда. И пусть сейчас Фортуна ещё благоволила — но кто она такая, в самом деле, чтобы щадить смертников, снова и снова бросающихся в пекло? Индро тяжело вздохнул, отворяя скрипучую дверь хижины. Что ему оставалось? Быть рядом. Быть преданным. Защищать — пока позволит судьба, пока держат силы. Холодный воздух вился по полу клубами, почти доставая до постели Птачека. Он торопливо закрыл дверь и скинул с себя заснеженный плащ. — А вот и я, — сказал он, не раздумывая, словно по привычке. — Сторговался за подушку, набитую пером. Он говорил тихо, но всё равно — так, словно его непременно слушают. — Теперь тебе станет удобней, — прошептал он и, стараясь не шуметь, подошёл к ложу, разворачивая завернутую ткань. Ян лежал по-прежнему недвижим, но лицо его было спокойнее, чем всего несколько дней назад. Совсем скоро он очнётся. Индро надеялся. Молился об этом в каждую свободную от тревог минуту. Собственные раны уже запеклись карминовой коркой, и почти не ныла ни одна — он спокойно мог ходить до ближайшей деревни, на базар. — Вот так, мой пан, — сказал он, осторожно подкладывая подушку под его голову. — Надеюсь, ваше благородие довольно. Он бережно провел пальцами по прядям его русых волос, чуть отблескивающих серебристой сединой в теплом свете огня. Сколько времени миновало с тех пор, как они впервые поклялись друг другу в любви? Бесконечно много. И каждый прожитый подле него день, казался небесным даром. Единственное сожаление, сжимающее его сердце было в том, что он не говорил ему о любви каждый божий день. — Спи. Я сварю тебе бульон. Обработав его раны спиртовыми снадобьями и наложив уже более тонкую повязку, Индро с нежностью взял его руку и мягко прикоснулся к ней обветренными губами. Пальцы едва заметно дёрнулись в ответ на лёгкое покачивание. Ян, несомненно, слышал его. Индро опустился на колени и, как водится, не заметил, как сон подкрался к нему прямо у изголовья кровати. Он будет сторожить это ложе, как преданный зверь, пока не истечёт всё время мира. Пока его пан не проснётся.

***

— Слушай, а может нам и впрямь сбежать? — весело голосил Ян, и Индро никак не мог понять, почему голос его звучал так звонко. — Ускочим верхом на твоей Сивке, Барбоса возьмём впридачу. Пусть нам в дороге зайцев таскает. Индро, поправляя ему рукава, лишь улыбался себе под нос — будто ему предлагали чистую, сладкую глупость. — Мой пан женится через неделю, — произнёс он, чуть тише, чуть сдержаннее. Словно самому не хотелось это говорить. — А Гануш нас повесит, коли найдёт. Ваше благородие. Птачек фыркнул, притворяясь обиженным. Сам ведь знал — чему быть, того не миновать. — Глупый ты, Индро, — тихо ответил он, перехватывая его запястья и вплетая пальцы в чужие так ласково, так нежно. — Мы могли быть только вдвоём. А я — только лишь твоим… Сердце ухнуло вниз, в самый живот. Как же он хотел этого. Как же мечтал… — Индро… глупый Индро, — донёсся голос, уже ниже, старше и такой тихий. — Чего же ты на полу спишь? — А?.. — он вздрогнул, будто испугавшись, что это снова сон. Что пан зовёт его из бреда. — Ян? Птачек слегка повернул голову на подушке в его сторону. Глядел на него, поверхностно дыша, будто сам лишь мгновение назад вернулся с той стороны. — Неужто и лицо моё так изранено, что мой верный Индржих не может меня узнать? Улыбка расползлась по лицу быстрее, чем он успел подумать. Руки тут же потянулись к его щекам, обнимая. Глаза почему-то нещадно жгло — взгляд помутнел от слёз. — Ян… — прошептал он, склоняясь лбом к его лбу. — Спасибо… Ослабевшая, но такая родная рука коснулась его скулы. Точно так же, как в тот день, на поле брани — в последний раз. Всё внутри сжалось от этой памяти, словно он вновь переживал потерю, даже держа его своими ладонями. Капли катились вниз, падая на лицо пана, пока тот, чуть удивлённо, но с терпеливым пониманием, принимал их молча, как будто знал — так и должно быть. Индро обнял его за плечи, дрожащими губами шепча, что он здесь, что рядом. И пусть сам ещё не до конца верил в то, что Ян действительно с ним, он продолжал шептать: «спасибо…» И — ему. И — Господу. — Видимо, снова твоя взяла, — слабо усмехнулся Птачек, когда дыхание оруженосца стало понемногу выравниваться. — Спас меня, мой рыцарь. Индро кивнул, тяжело, почти сгорбившись от собственной тени и кошмаров, что не успели покинуть разум окончательно. Он больше не хотел никаких спасений. Никогда больше. Но не мог об этом молвить. — Спасибо тебе, — прошептал Ян, прижимаясь губами к его солёной щеке. — Спасибо… — и поцелуй коснулся век. Он повторял это, будто не как благодарность, а как просьбу о прощении. Будто, стоило ему вернуться, как первое, что пришло в голову – не жаловаться на ломоту в мышцах, а высказаться о чем-то важном, чего он мог не успеть сказать. Словно именно сейчас, видя Индржиха измученного почти также, как и он сам, Ян до конца понял, какую боль столько лет нёс его спутник. Боль страха потерять единственного, кого он любит. Губы едва касались лица — от слабости ли, или от нежности. А каждое его «спасибо» отзывалось в сердце открытой раной. И слёзы полились снова, вместе с удушающим всхлипом. В другой раз Ян бы непременно поддел его — сказал бы, что тот ревёт как мальчишка, хотя уже давно сделался взрослым мужчиной с проседью на висках и грозным взглядом. Но не сейчас. Сейчас он принимал всё, что давал ему Индро. И насколько мог крепко обнимал его в ответ, точно и сам не верил, что вернулся. — Иди ко мне, — шепнул он, притягивая его к себе слабыми ладонями. — Не сиди там. И пусть тот мог бы что-то возразить — сказать, что на кровати тесно, что пан не восполнил силы, что нужно поесть, наложить мази… Но не смог. Ведь более всего хотел именно этого — быть как можно ближе. И почувствовать, что все это взаправду. — Ты живой, — словно сам для себя подтвердил Индро, зарываясь в его чуть влажную от пота шею. — Я живой, — вторил Ян, закрывая на миг глаза. — Потому что ты упрямее самой смерти. — Нет, — едва слышно ответил он. — Просто я не мог бы без тебя жить. Он был честен, пусть и слышал, как пан стал улыбаться — точно вот-вот скажет: «Какая ерунда». Но не сказал, лишь дотронулся рукой до его шеи, вновь притягивая ближе. Индро потянулся вперёд, и когда их губы нашли друг друга, когда поцелуй несмело углубился — всё встало на свои места. Тяжесть бремени медленно отступала куда-то далеко, забирая с собой всю ту холодную скверну, что была с ним так долго. Он так боялся, что никогда больше этого не ощутит, что Ян покинет его — даже с зажившей раной. Или скончается у него на руках — в бою или в хижине. И даже когда тот бормотал что-то в болезни, сквозь сон и лихорадку, Индро не мог поверить, что все станется как прежде. Тревоги было столько, сколько ни один человек сосчитать бы не сумел. А сейчас стало ясно, как день: ни одна в мире воинская почесть не стоила того, чтобы распрощаться с ним навсегда. Не с этим хрупким теплом под чужой кожей, не с этим взглядом, отражающим все то, что чувствовал он сам. Где-то в груди неумолимо теплел и пробивался свет. — Я слышал, как ты звал меня, — прошептал Ян прямо в его губы. — Не различал слов, но слышал. Индро глухо выдохнул — от этого признания, от его объятий, от нежности, что тянулась между ними, окутывая собой. Хотелось быть ближе. Ближе настолько, чтобы два сердца сплелись в одно-единственное. Чтобы никогда больше подобного не случилось. Чтобы, если умрет один — другой последует за ним. Пусть в тот проклятый день именно так ему и казалось. Словно тоже почувствовав это желание, Ян попытался откинуться на бок. Почти зажившая рана на животе заныла, заставляя хмуриться и жалобно простонать, вцепившись пальцами в чужое плечо. — Не шевелись, — шепнул Индро, сам придвигаясь ближе, к его боку. Чтобы согреть. Чтобы быть рядом. Чтобы дать почувствовать, что они — вместе. Лицо Птачека вновь расслабилось, точно боль отступила только от того, как Индро о нем беспокоился. Он потянулся, коротко касаясь его губ. Влажный язык скользнул по рту — в негласной просьбе. Он делал так всегда — и сразу на душе спокойно. Его Ян в порядке. Он целовал крепко, целовал долго, перебиваясь на редкие вдохи через нос, будто тепло чужого тела возвращало ему силы и саму жизнь. Цеплялся, царапая ногтями затылок. Его касание, наполненное чем-то невысказанным и тягостным, казалось, передавало всю накопившуюся внутреннюю муку, разделяя её между ними поровну. Ян провёл пальцами от шеи ниже, к солнечному сплетению, разгоняя сердце — как течением быстрой речки. Так не вовремя отдаваясь во всем теле лёгкой, но ощутимой волной. Индро перехватил его за запястье, осторожно останавливая — от таких знакомых, родных движений. — Прости, — прошептал он, глуша неровный пульс таким же неровным дыханием. — Я больше тебе не люб, Индро? — спросил Ян, вновь пробуя двинуть рукой. — Или таким тебе не нравлюсь? Израненным… постаревшим?.. Он чуть было не рассмеялся от лукавого вопроса своего пана — тот, даже с лёгким серебром в волосах и щетине, казался краше всех людей на свете. И так же мил был сердцу, как в день их первой встречи — только теперь стал ещё и бесконечно дорог. До невозможности без него сделать и вдоха. — Ты же знаешь, — произнёс он, мягко оглаживая край его подбородка. — Даже изуродованного буду любить больше жизни. Ян положил свою ладонь поверх его, и, точно собравшись с мыслями, измождённо выдохнул. — Мне нужно, — сказал он тихо, будто сейчас признавался в самом сокровенном. — Мне нужно… понять, что я жив. Индро на миг замер, не зная, что ответить. Он не сразу понял, что именно имел в виду Ян, пока ладонь, покоившаяся на его щеке, не поддела его руку и не направила к груди. — Рана… — прошептал Индро, закрывая глаза. — Мы не можем сейчас. Нельзя… Ещё хотя бы несколько дней... Но Птачек повёл их руки ниже, прося ласки — будто это было единственное, что сейчас нужно его вернувшейся с того света душе. Эта близость. Глаза, вновь обретшие небесный оттенок взывали в своей просьбе, сквозь само тело Индро, к чему-то глубоко внутри него. Чему-то, что понимало, для чего это нужно. Им обоим. — Прошу… не отказывай, — его голос звучал сорвано, так отчаянно, что рвал на куски. — Прошу тебя… Индро судорожно выдохнул, противясь решению ещё несколько мгновений, затем спешно потянулся к фляге с бальзамом, оставленной у кровати. Знал ведь с самого начала, что не сможет ему «нет» сказать. И пусть рана закрылась и больше не кровоточила, он неустанно метался в мыслях для того, чтобы решить, как пану будет легче снести их любовь сейчас. Чтобы не причинить боли. — Не шевелись, — прошептал он, оставляя тёплое, влажное прикосновение у самого уха. — Только не двигайся… Шорох ткани. Несмелые, почти священные касания по исхудавшему телу. Грудь Яна тяжело вздымалась, живот подрагивал, когда Индро, усевшись между его ног, провёл ладонью вниз — медленно, выверенно. Ян вцепился в подушку обеими руками. Резкий стон вырвался из его горла, когда пальцы вошли, осторожно растягивая, прося напряжение уступить. — Иисусе… — Больно? — растерянно спросил Индро, чуть замерев. Сердце облилось кровью. Ян покачал головой. Губы у него приоткрылись — пересохшие, дрожащие, — но, как и было обещано, он не шевелился. — Нет… нет, продолжай… — пробормотал он, срывая голос, полный отчаянной мольбы. Индржих погладил его живот, избегая ранения , чтобы тот смог успокоить внутреннюю дрожь, чтобы расслабился. Казалось, он и сам понимал, что гнело его изнутри, — какая ненавистная тварь шептала о том, что он больше не в этом мире. Он понял, как сильно Яну требовалось связать своё тело с жизнью вновь. Как нужно было прочувствовать хоть что-то из того, что было так до боли знакомо. От касаний он будто снова обретал способность дышать полной грудью, не страшиться того, что не выйдет из сна. Кожа совсем недавно такая бледная, окрашивалась румянцем, а внизу он постепенно наливался тяжестью, тихо постанывая от ласки. Индро ощущал, как напрягся собственный пах, хоть всё внутри него и взывало к осторожности. Его пан ещё совсем недавно был ранен, ослаблен, и каждый новый жест требовал бережности, а не страсти — терпения, почти бесконечной заботы. Он осторожно ввёл еще один палец, прикрыв глаза — оттого, насколько тот был горяч и, казалось, небывало уязвим в этот момент. Как и он сам. Индро мягко, едва касаясь, погладил изнутри — и с губ Яна сорвался болезненно-сладкий стон. Будто воспоминания обретали что-то настоящее, что-то телесное. Он медленно вышел, затаив дыхание. Окинул его взглядом — такого ждущего, такого сияющего вновь прильнувшей к нему жизнью изнутри. Такого родного и любимого, по кому сердце денно и нощно то страдало безмолвно, то ликовало в танце. Индро улыбнулся. Ни один человек не мог значить столько для другого, сколько они значили. Руки потянулись к покрывалу, сбившемуся комком у их ног. Собрав его, Индро наскоро скрутил ткань в моток. — Потерпи немного, — прошептал он, помогая Яну приподнять таз, заставляя того вновь зажмуриться от колючей боли. Сердце вновь сжалось от этого и Индро тут же подумал прекратить прямо сейчас, помочь ему иначе. Но пан, завидев в его глазах сомнения полушёпотом выдохнул: – Не смей, я не нежная барыня, – рука его двинулась вниз, к паху Индро, надавливая пальцами на его возбуждение. – Только так... Даже проснувшись от недельного кошмара, он мог собирать свой голос в приказной тон, какой Индро никогда не думал, что будет настолько рад слышать. Он видел, как тихая жажда, дрожащая, почти беззвучная тяга к жизни окутала Птачека. Тяга к нему. — Ян?.. — вновь вырвалось из груди, точно он пытался еще раз проверить, что это точно он. — Да?.. — отозвался он с легкой растерянностью в глазах. — Я люблю тебя, — прошептал Индро, целуя его колено. Он сказал это тихо, с трепетом, будто пан не знал вовсе. Будто это было его первое признание. Птачек лишь глубоко вдохнул, словно впуская эти слова в самую душу. Его грудь с выдохом опустилась, и на миг лицо стало таким светлым, каким Индро запомнил его в ранней юности. Он протянул к нему руку, сплёл пальцы — крепко, почти до боли. — И я люблю тебя. Индро развел его ноги чуть шире, придвигаясь ближе. Живот пана дрогнул от напряжения, бёдра старались сдержать порыв податься навстречу. Какая-то необъяснимая, отчаянная глупость завладела разумом, не давая никаким другим мыслям появиться на свет или обрести форму. Словно сдаваясь ей, он позвал снова: — Ян?.. — пальцы скользнули по входу, чуть медля. Он не сводил с него взгляда, будто просил разрешения — и одновременно прощения за последующие слова. — Давай сбежим? Вопрос сорвался сам собой, и он не поверил, что произнёс его вслух. Сердце бешено колотилось в груди — не от страсти, от страха. Быть осмеянным. Быть отвергнутым. Быть оставленным — после всего. — Что?.. — простонал Птачек, содрогнувшись от первого, влажного, скользящего прикосновения. — Куда угодно, — выдохнул Индро, прижимаясь крепче, целуя его нутро своей плотью. — Хоть в соседнюю деревню. Хоть… хоть за край земли… Он прервался, сбившись на короткий, сдавленный стон, когда пан — сам, едва, но ощутимо — подался вперёд, принимая его глубже. — Только ты и я, мой Ян… — прошептал он, будто одними лишь губами, продвигаясь дальше, осторожно, медленно, вглубь горячей, тугой тесноты. — Боже, Индро… — хрипло сорвалось с губ, и он сильнее развёл ноги, пока глаза не застлал туман ощущений. — Ты это… сейчас… Слова повисли в немом стоне. Индро качнулся вперёд — до самого конца, до упора, наполняя его собой. Ян вздрогнул, вцепился ногтями в его руки и выдохнул так, будто с этим дыханием уходил весь страх и вся тяжесть. Все, чего нельзя было сказать вслух. Он возвращался. Он был с ним. Он снова распускался — медленно, словно цветок в первый день весны. Индро не понимал, как держался до сих пор. Как не сдался раньше, не растворился в нём, не утонул. — Не уходи больше, — прошептал он, склоняясь к его губам, дыша с ним в унисон. — Ни на миг… Он двигался — глубоко, бережно, будто боялся ранить и при этом держался за него, как за единственный смысл. Ян не говорил — только смотрел, только стонал, только тщетно пытался удержать в глазах подступившие слёзы. Он глотал воздух, будто не хватало дыхания, чуть сжимался, дрожал, будто каждое движение Индро возвращало его к жизни — а потом вновь забирало с собой в ту бездну, где были только они двое. Индро знал, конечно, что пан его только очнулся. Что нельзя сейчас сваливать на него всё сразу — все страхи, всю любовь, всю тоску. Что сперва следовало радоваться самому чуду встречи. Но кто теперь знал, сколько им отпущено? Он и так ждал — годы, молча, сдерживая всё, что рвётся наружу. И теперь слова, как и стоны, срывались с губ без удержу, как дыхание после долгого погружения под воду. — Сейчас… прошу… — он толкнулся чуть глубже, — Это будет… моя последняя просьба… Движение лилось медленным, тягучим, почти ласковым танцем — не таким, как бывало прежде, когда им приходилось прятаться в страхе, в темноте да спешке. Сейчас он позволил себе быть бережным. Позволил себе чувствовать всё, до последнего. — Молю тебя, Ян… Пан всхлипнул, обнимая его, чуть подаваясь навстречу — в сладкой, тоскливой муке, в которую тело погружалось, содрогаясь от каждого сдержанного движения. Губы его приоткрылись, и имя его рыцаря вновь соскользнуло с них. — Ты спасёшь… — выдохнул Индро, на миг замирая, вжимаясь, каждым толчком отдаваясь без остатка. — Себя… и меня спасёшь… Он говорил, будто в бреду, будто во сне. Слова сами находили выход, рождённые из жара, из груди, где всё было так сдавлено, что не осталось ничего, кроме этой любви. Той, что глупцы бы назвали безумием, одержимостью — он звал это единственной в мире истиной. — Моя последняя просьба… Птачек слабо царапал его шею, перебиваясь со всхлипов на короткие стоны. Он тоже боялся. Он тоже хотел защитить. И был так же безмерно счастлив вновь быть здесь — живым, нужным. Он не мог отказаться. Не после всего. Индро взял его в руку — нежно, ладонью, провёл вдоль истекающей твердости, в том же ритме, в котором погружался в него, будто хотел, чтобы Ян чувствовал его в каждом уголке своего тела. Второй рукой он скользнул к повязке, легко коснувшись того места — напоминания о боли, что чуть не лишила их друг друга. — Индро! — вскрикнул Ян, сжимаясь изнутри, не в силах больше держать слезы. — Больше ни о чём не… — выдохнул тот, срываясь. — Не попрошу… Его слова будто проникали до самой сути — и Ян зажмурился, отдаваясь в его заботливые руки до конца. — Никогда не попрошу, — шептал Индро, голос срывался, но движения оставались — такие же тёплые, просящие, настойчивые. — Только сбеги… со мной… — Индро… Ян нарушил своё обещание, единожды вскинув бёдра — в последний раз, подаваясь навстречу, будто собирая остатки обретённых сил. Его возбуждение дрожало в крепкой ладони, пока нутро судорожно сжималось вокруг твердости. — Всё хорошо… Я тебя держу… — прошептал он, размазывая пальцами тёплую влагу. Слишком хорошо. Индро не смог продержаться больше ни секунды. С гортанным стоном он дернулся снизу, полностью отдаваясь этому жару следом за паном, но ни на миг не поддаваясь несдержанности — оставаясь бережным, насколько позволяло пульсирующее, напряжённое тело. Он не покидал его, покуда силы не ушли из колен окончательно, пока последняя капля их близости не пролилась до конца. Рука упёрлась в подушку. Ян под ним дрожал, всё лицо было мокрым от слёз, а дыхание между ними — будто общее — клубилось паром, переплетаясь, точно их тела и души слились воедино. Наконец. — Неужели ты… — начал он, но слова почти не шли, только хриплый, влажный выдох. — Серьёзно?.. Он спросил это так, словно сам вопрос вызывал в нем оторопь. Словно это был не вопрос вовсе, а едва живая, неосмеливавшаяся надежда. Индро только наклонился — благоговейно, будто касался священного алтаря — и коснулся его ресниц губами, целуя сквозь слёзы. — Как никогда, любовь моя, — прошептал он. — Как никогда.

***

Прошло много лет — и кто скажет теперь, куда исчез Ян Птачек, пан Пиркштайна, и его верный оруженосец, чьего имени не сохранили летописи? Кто-то шептал, что пали они в той страшной бойне — среди пепла и грязи. А кто — что видели их потом далеко к югу, за горами, где чужой язык звучал напевно, а поля благоухали пряными травами. Говорили, будто жили они в маленьком доме на краю деревни — вдвоём, седовласые, плечом к плечу, и звались для всех братьями. Брали на воспитание сирот — нескольких за жизнь, да порой молились у храма, от чего-то в него никогда не заходя. Молчаливый, чуть хмурый кузнец и добродушный мастер меча с отшельничьей привычкой угощать всех супом. Их вспоминали с теплом, хоть и не знали толком, кем они были до того, как пришли. Но в шутку их порой все же да звали — рыцарями. Они по-доброму относились к миру и людям, живя свою собственную, избранную сердцем жизнь — до самого её мирного конца. Не ради славы. Не ради мести. Ради того, что в человеке остаётся, когда утихают барабаны войны.