Смена ролей

Утро нового правления

Холодный свет зимнего утра пробивался сквозь высокие окна тронного зала. Александр Христофорович Бенкендорф сидел на троне, медленно сжимая золочёные львиные головы, украшавшие подлокотники. Корона, ещё вчера венчавшая голову Николая, теперь давила на его виски. — Так вот каково это… Двери распахнулись, и в зал вошёл министр финансов Егор Францевич Канкрин, с привычной почтительностью склонив голову. — Ваше императорское величество, проект о новых таможенных пошлинах требует вашего одобрения… Бенкендорф посмотрел на него холодно. — Отложим, Канкрин. Сперва займёмся делами Третьего отделения. Министр замер, брови чуть приподнялись. — Я хочу — продолжил Бенкендорф — чтобы к завтрашнему утру мне представили полный список чиновников, имеющих доступ к государственным тайнам. С подробными досье. Канкрин поклонился, но в глазах его мелькнуло недоумение. — И ещё — добавил Бенкендорф — с этого дня ни один иностранный дипломат не получит аудиенции без моего личного разрешения.

Цензура: мечта, ставшая указом

На следующий день в кабинет вошёл князь Александр Николаевич Голицын, министр народного просвещения. — Ваше величество, я слышал, вы намерены ужесточить контроль над печатью? Бенкендорф отложил перо. — Именно так, князь. Отныне ни одна книга, ни одна газета, ни даже научный трактат не выйдут без одобрения Императорского комитета по благонадёжности. Голицын побледнел. — Но это вызовет недовольство среди учёных, литераторов… — Среди кого именно? — перебил Бенкендорф, пристально глядя на него — Назовите фамилии. Министр потупил взгляд. — Я… я лишь опасаюсь последствий… — Не опасайтесь, князь. Теперь за последствия буду отвечать я.

Армия: дисциплина через страх

Вечером того же дня к нему ворвался взволнованный адъютант. — Ваше величество, в Семёновском полку волнения! Солдаты отказываются выполнять приказы! Бенкендорф даже не поднял глаз от бумаг. — Арестовать каждого десятого. Остальных построить и заставить смотреть на экзекуцию. Затем он вызвал военного министра Александра Ивановича Чернышёва. — С сегодняшнего дня, — сказал он ровным голосом, — все офицеры будут подавать мне личные рапорты о настроениях в войсках. И в каждой роте должны быть тайные осведомители. Чернышёв молча кивнул.

Тайные планы: чистка империи

Оставшись один, Бенкендорф достал из стола толстую папку. На обложке было написано «О полной ревизии государственного аппарата». Он развернул листы, испещрённые его же почерком: — Чистка всех министерств. Особые трибуналы для чиновников. Пожизненный надзор за уволенными… Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Теперь-то я смогу это осуществить.

Совет министров: новый порядок

На следующий день в зале заседаний собрались все ключевые сановники империи. Бенкендорф вошёл последним, и все встали. — Отныне, — начал он без предисловий, — все губернаторы будут отчитываться лично мне. Коррупция будет караться не отставкой, а Сибирью. Затем он повернулся к графу Петру Андреевичу Клейнмихелю, министру путей сообщения. — Железная дорога Петербург – Москва — в приоритете. Я сам буду следить за ходом работ. Клейнмихель поспешно кивнул. — И ещё одно — добавил Бенкендорф, обводя взглядом всех присутствующих — Кто не готов служить империи так, как я этого требую, может подать в отставку. Прямо сейчас. В зале стояла мёртвая тишина. Никто не пошевелился.

***

Кабинет шефа жандармов был погружен в полумрак, лишь тусклый свет керасиновой лампы освещал лицо Николая, склонившегося над донесениями. На столе лежала папка с грифом «Совершенно секретно» — отчеты, доносы, списки неблагонадежных. Раньше он лишь мельком просматривал такие бумаги, доверяя Бенкендорфу и его людям. Теперь же он сам решал, кого казнить, а кого миловать.

Донос как оружие

В дверь постучали. — Ваше превосходительство, полковник Соколовский прибыл с докладом — доложил адъютант. — Впустить — кивнул Николай. Соколовский вошел, держа в руках конверт с печатью Третьего отделения. — Из Петербургского университета. Профессор Григорьев вчера на лекции позволил себе… неуместные высказывания— доложил он. Раньше Николай бы приказал арестовать Григорьева без разговоров. Но теперь он задумался. — Кто еще был на лекции? — Студент Бестужев, тот самый, что связан с кружком вольнодумцев. И… князь Щербатов. Николай усмехнулся. — Щербатов? Сын генерал-губернатора? — Точно так, ваше превосходительство. — Хорошо. Пусть за Григорьевым пока только наблюдают. А вот Бестужева… пригласите ко мне. Тихо. Без лишнего шума.

Провокатор в кружке вольнодумцев

Через два дня в кабинет вошел молодой человек в поношенном студенческом мундире. — Ваше превосходительство, вы требовали меня? — робко спросил Бестужев. Николай отложил перо и внимательно посмотрел на него. — Вы знаете, зачем вас сюда доставили? — Н-нет… — Не лгите. Вы входите в кружок, где читают стихи Рылеева и обсуждают… перемены Бестужев побледнел. — Я… — Молчите. Я предлагаю вам выбор. Либо вы продолжаете посещать эти собрания, но теперь докладываете мне о каждом слове, сказанном там. Либо… Николай медленно провел рукой по шее. Бестужев сглотнул. — Я… согласен. — Отлично. Ваш куратор — полковник Соколовский. Он будет передавать вам инструкции. Когда Бестужева вывели, Николай задумался. Теперь этот кружок — мой.

Беседа с князем Оболенским

На следующий день в кабинет ввели князя Оболенского — высокого, надменного аристократа, чье имя открывало любые двери. — Князь — начал Николай, не предлагая сесть — Вы знаете, почему вас доставили сюда? — Если бы я знал, ваше превосходительство, я бы, наверное, не явился — усмехнулся Оболенский. Николай хлопнул ладонью по столу. — Шутки оставьте! Ваше имя фигурирует в делах московских заговорщиков! Оболенский побледнел, но быстро взял себя в руки. — Просто светские беседы… — Беседы, за которые другие уже отправились в Сибирь — холодно парировал Николай. — Но я готов закрыть на это глаза… если вы проявите благоразумие. — Что вы хотите? — Ваше влияние. Ваши связи. Я знаю, что граф Толстой и генерал Муравьев прислушиваются к вам. Вы будете моими глазами и ушами в их кругу. Оболенский замер. — Вы предлагаете мне стать доносчиком? — Я предлагаю вам выбор. Или вы помогаете мне сохранять порядок… или ваше имя появится в списках государственных преступников Князь опустил голову. — Хорошо Когда Оболенский вышел, Николай позволил себе улыбнуться. Теперь у меня есть рычаг и на аристократию

Игра с прессой

Вечером того же дня к нему явился редактор «Северной пчелы» Булгарин, нервно теребя шляпу. — Фаддей Венедиктович — приветствовал его Николай — Как поживает ваша газета? — Благодаря вашему покровительству, ваше превосходительство… — заикаясь, пробормотал Булгарин. — Я прочел ваш последний номер. Очень… осторожно. Слишком осторожно. — Я стараюсь не переступать границ цензуры… — А я хочу, чтобы вы их переступили — неожиданно сказал Николай. Булгарин остолбенел. — Простите? — Напишите статью о вреде вольнодумства. Но так, чтобы казалось, будто это критика… но на самом деле — предупреждение. Пусть все видят, что даже самые смелые издания против крамолы. Булгарин медленно кивнул. — Я… понимаю — Отлично. И помните — я читаю каждый ваш номер Когда редактор ушел, Николай откинулся в кресле. Теперь пресса тоже в моих руках

Спустя несколько дней

Тени зимнего Петербурга сгущались за окнами Зимнего дворца. Николай Павлович, теперь уже не император, а шеф жандармов, шел по длинному коридору, сверяя бумаги. В руках — донесения о новых арестах. Его арестах. Тех, что он сам же и санкционировал, но теперь, с другой стороны власти, видел их иначе. Вдруг в конце коридора показалась знакомая фигура. Высокий, прямой, с холодным взглядом — Александр Христофорович Бенкендорф. Но теперь он шел не с привычной жандармской выправкой, а с чем-то… новым. В его походке была непривычная властность, даже надменность. — Александр! — автоматически склонил голову Николай, но тут же осекся. Нет, теперь это он — император. Бенкендорф остановился, в его глазах мелькнуло что-то незнакомое. — А, Николай Павлович… — голос звучал как обычно, но в интонации была какая-то странная игра. — Как успехи на новом месте? — Справляюсь — коротко ответил Николай, пристально вглядываясь в лицо собеседника. Что-то было не так. Тот же нос, те же морщины у глаз, тот же жест — привычное постукивание пальцами по эфесу шпаги… но взгляд. Взгляд был другим. Более… голодным. — Вы… хорошо себя чувствуете, Александр Христофорович? — осторожно спросил Николай. Бенкендорф улыбнулся. Улыбка была холодной, почти змеиной. — Никогда не чувствовал себя лучше. Просто… вы, кажется, взяли на себя слишком много власти. В его тоне не было ни упрёка, ни раздражения — лишь спокойное, почти механическое констатирование факта. — Что ты имеешь в виду? Николай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Бенкендорф не ответил, кивнул и прошел мимо, оставив за собой легкий шлейф дорогого парфюма — чего раньше за ним не водилось. Николай обернулся, глядя ему вслед.

Что-то не так. Он… не тот.