Смена ролей

Тот случай в коридоре не давал Николаю покоя. Каждую последующую ночь он просыпался в холодном поту, снова и снова видя перед собой эти — глаза Бенкендорфа, его движения, будто он...

**

Николай сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он закрыл глаза, но это не помогало — образ Бенкендорфа стоял перед ним, будто выжженный на внутренней стороне век. Бенкендорф шёл навстречу, но теперь он шел не с привычной жандармской выправкой, а с чем-то… новым. В его походке была непривычная властность, даже надменность. Тот же нос, те же морщины у глаз, тот же жест — привычное постукивание пальцами по эфесу шпаги… но взгляд. Взгляд был другим. Более… голодным. — Вы… хорошо себя чувствуете, Александр Христофорович? — осторожно спросил Николай. Бенкендорф улыбнулся. Улыбка была холодной, почти змеиной. — Никогда не чувствовал себя лучше. Просто… вы, кажется, взяли на себя слишком много власти. В его тоне не было ни упрёка, ни раздражения — лишь спокойное, почти механическое констатирование факта. После провал

**

Николай очнулся в своей комнате, в холодном поту, с головной болью и с ощущением, будто что-то важное вырвано из памяти. Но страх остался. И теперь, каждую ночь, он просыпался с одним и тем же вопросом: Что на самом деле произошло в том коридоре? И ещё более страшной догадкой: Что сейчас происходит с Бенкендорфом. ­– Прошло всего несколько дней.. Что могло произойти – прошептал Николай, сжимая одеяло в руках и смотря в темноту комнаты.

**

Бумаги рассыпались по столу, как опавшие листья. Николай впился пальцами в виски, пытаясь заглушить нарастающий гул в голове. — Этого не может быть.. .– шепча и смотря на новые указы – буквально пару дней назад, все указы были именно такими, какими хотел их видеть гр..– слово, которое хотелось сказать, так и осталось не досказанным – Александр.. Он знал Бенкендорфа. Не просто как начальник подчиненного — он был его вторым плечом и любимым человеком, на которого всегда полагался. Когда могли понять друг друга одним взглядом. Александр Христофорович был человеком системы, железным жандармом, но не палачом. Он всегда действовал расчётливо: арестовать — да, но с доказательствами; запретить — но с оговорками; напугать — но оставляя лазейку.

А эти указы...

Взгляд скользнул по верхнему листу:

По высочайшему повелению

Все частные библиотеки подлежат осмотру комиссией Третьего отделения. Книги, не внесённые в утверждённый список, — сжечь

Николай медленно сжал бумагу в кулаке. — Это... безумие. Саша, что с тобой происходит..– положив бумагу на столу, ввел руки в волосы и прикрыл глаза, пытаясь прийти в себя. Так не работали даже в самые мрачные времена. Даже он сам в годы после восстания декабристов не переступал этой черты. Потому что это не контроль — это самоубийство. Он резко поднялся, подошёл к окну. За стёклами — серый, промозглый Петербург. Извозчики, чиновники, купцы... Всё как всегда. Ни паники, ни шёпота за спинами. Ничего. Люди принимали. Как будто не замечали, что страна превращается в гигантскую тюрьму. Николай вернулся к столу, снова взял в руки донесения. Киев. Профессор Гулак-Артемовский. Арестован за чтение студентам неутверждённых стихов. При обыске изъяты: томик Пушкина, рукопись на малороссийском наречии, письма от родственников в Галиции. Казань. Типография братьев Ахмеровых. Закрыта за использование "сомнительного" шрифта. Владельцы повешены за "пособничество иностранным агентам Москва. Купец Сидоров. Казнён без суда за "нелояльные разговоры" в трактире. Семья отправлена в Сибирь. Имущество конфисковано. Николай закрыл глаза. — Это не просто жестокость... Это система. Методичное, хирургическое уничтожение всего, что могло думать. И самое страшное — это работало. Люди боялись — но не сопротивлялись. Как будто... Как будто их воля растворялась в воздухе.

– всего за несколько дней..

Внезапно в дверь постучали. — Войдите. – подняв голову от бумаг, Николай прикрыл глаза и попытался спокойно сказать, не показывая, что с ним было буквально пару минут назад В кабинет вошёл молодой офицер Третьего отделения — Корф, один из немногих, кому Николай доверял, на что смог чуть спокойней выдохнуть. — Ваше превосходительство... — он выглядел бледным, почти больным. — Вы должны это увидеть.– он протянул свёрнутый листок. — Что это? – с интересом смотря на бумагу пробубнил Николай. — Приказ по гарнизону. Только что подписан. Николай развернул бумагу — и кровь ударила в виски.

В целях пресечения крамолы всем офицерам предписывается доносить на сослуживцев, замеченных в "неблагонадёжных" разговорах. Утаивание будет приравнено к измене.

— Боже правый... — прошептал Николай. — Они ломают армию. Корф нервно облизнул губы. — Есть ещё кое-что...– Он оглянулся, затем наклонился ближе — Вчера ночью я видел Его Величество. Он... он не выглядел собой. Говорил как-то не так. А когда вышел из кабинета... — Что? — Я почувствовал холод…будто стены начали сужаться – Последнее парень уже прошептал шефу жандармов

В кабинете повисла тишина.

– С этим надо что-то делать! Нельзя так оставлять! – Голос Николая прозвучал резко, почти хрипло, будто сдавленный гнев рвался наружу. Он сжал кулаки до побелевших костяшек и резко поднялся из-за стола, отчего стул с глухим стуком опрокинулся на пол. Он направился к своему бывшему кабинету, во время ходьбы по коридору все было спокойно. Однако, стоило начать приближаться к императорской двери — сразу же появилось ощущение что-то не так. Воздух здесь был гуще, тяжелее, словно пропитанный запахом старой пыли и чего-то ещё… чего-то металлического. Кровь? Нет, не может быть. Но почему тогда в горле встал ком? Стены, до этого казавшиеся обычными, серовато-бежевыми, теперь потемнели, будто покрылись тонкой плёнкой копоти. Николай провёл пальцами по шероховатой поверхности — обои под рукой были холодными, влажными, словно стены пропотевали от какого-то скрытого жара. А ковёр… Он замедлил шаг, глядя вниз. Ковёр был красным. Не тем привычным бордовым, а ядовито-алым, живым, будто только что пропитанным свежей кровью. И чем дольше Николай смотрел, тем сильнее казалось, что ворсинки шевелятся, колышутся, как будто дышат. Зажмурившись и ускорив шаг, Николай оказался возле кабинета и собрав всю былую злобу в кулак. Дверь в кабинет императора распахнулась с такой силой, что от удара о стену задрожали стекла в окнах. Николай вошел, не дожидаясь разрешения. Его пальцы сжаты в белые кулаки, а в глазах — холодный, стальной огонь. Бенкендорф сидел за столом, склонившись над бумагами. Он даже не вздрогнул. — Ваше Величество, — голос Николая звучал как лезвие, — или кто вы теперь… объясните мне указы, которые теперь стали идти из-под Вашей руки. Бенкендорф медленно поднял глаза. — Ты забыл постучать, Николай Павлович. Он назвал его на «ты». Нет. Они так называли друг друга, но…не в таком тоне. Николай почувствовал, как кровь ударила в виски, как холодный пот скользит по спине. Кабинет стал неестественно тихим — даже скрип паркета под его ногами казался предательски громким. Воздух стоял тяжёлый, словно пропитанный чем-то густым, почти осязаемым. Пальцы Бенкендорфа медленно стучали по дереву, ритмично, как отсчёт секунд перед казнью. Николай сделал шаг вперёд. Его сердце колотилось так сильно, что он почти слышал его удары в висках.

На улице день, так почему в кабинете темнее..

Николай быстро подошел к окну, чтобы увидеть все ли там, в порядке? Да..Петербург был тот – же, ничего не поменялось.. Осторожно подойдя к бывшему шефу жандармов молодой человек  немного заглянул через плечо. Бенкендорф склонился над бумагой, его перо скрипело по пергаменту, оставляя за собой не просто строки, а кроваво-черные буквы. — Указ №4379, — прочитал Николай — О превентивном задержании родственников государственных преступников до третьего колена... – Его голос дрогнул. — ...с конфискацией имущества и передачей детей в солдаты с младенчества... Бенкендорф поставил подпись с таким наслаждением, будто вонзал шпагу в тело. Чернила на бумаге блестели, словно мокрые. — Александр Христофорович — Николай схватил его за руку, — это же... Рука под пальцами была холодной. Слишком холодной. Бенкендорф медленно поднял глаза. В них сейчас не было ничего человеческого — только плоская, мертвая пустота. Как самое холодное небо. — Порядок, — прошипел он, — должен быть выжжен в генах. За его спиной висело то самое зеркало. — Это зеркало... — Николай отшатнулся назад в ужасе

— Мое — Бенкендорф повернулся к нему.