Смена ролей

Николай зажмурился.

Из воспоминаний вывели действия за спиной. Не заметив сперва, как прикусил распухшую губу, начиная чувствовать, как солёная влага смешивается с потом на его шее.

Бенкендорф вдруг остановился - его губы, только что оставлявшие кровавые метки на коже, замерли в сантиметре от пульсирующей вены.

И вдруг-неожиданное тепло. Ладонь, знакомая до боли, скользнула по его шее так, как делала это сотни раз прежде. Николай замер, почувствовав, как сердце бешено колотится под рёбрами.

Этот жест... Тот самый, когда Александр проверял его пульс после особенно страстных ночей.

–Коля... – шёпот прозвучал так тихо, что мог показаться игрой воображения. Но пальцы дрогнули, скользнув по знакомой родинке у ключицы - той самой, которую Бенкендорф всегда целовал...

Резкий вдох.

И - щелчок.

Как будто в голове у Александра что-то переключилось. Рука дёрнулась назад, будто обожжённая, оставив после себя ледяную пустоту. Николай почувствовал, как по спине пробежали мурашки - не от холода, а от этой внезапной перемены.

Он осмелился повернуть голову.

Картина перед ним заставила кровь стынуть в жилах: Бенкендорф стоял, вцепившись пальцами в собственные виски, будто пытаясь вырвать что-то из головы. Его губы шевелились, повторяя что-то неслышное, а по идеально выбритым щекам катилась... Нет, не может быть. Слеза? – К-Коля... – снова это имя, произнесённое с такой болью, что Николаю захотелось обернуться полностью и крепко обнять, любимого, но внутри что-то говорило, нет. В следующий момент пальцы впились в серебристые волосы, и Бенкендорф резко дёрнул головой, словно стряхивая наваждение. Когда он поднял глаза, Николай увидел в них только пустоту. Холодную, бездонную, как зимнее небо над Петербургом. На несколько секунд тот замер, понимая, что за ним наблюдали. Глаза сузились в прищуре. – Я давал разрешения двигаться? – голос звучал странно - в нём смешались привычная сталь и... что-то ещё. Что-то сломанное. Его пальцы схватили Николая за волосы, с силой пригибая к столу. Дубовая поверхность вжалась в щёку, оставляя узор из красных полос. – Плохих щенков... – горячее дыхание обожгло ухо – надо наказывать. – Последнее слово прозвучало как выстрел. Пальцы со скользящей ловкостью расстёгивали ремень Николая. Металлическая пряжка звякнула о паркет, и Николай почувствовал, как по телу пробежала предательская дрожь. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи ног, когда брюки сползли на пол. Бенкендорф остановился на мгновение его пальцы дрогнули... Но тут же сжались в кулак.

– Считай – прошипел он - До двадцати. Громко.

Первая ладонь опустилась на обнажённую кожу с таким хлёстким звуком, что Николай вздрогнул всем телом. Боль раскалённой волной разлилась по коже.

Один...

Выдохнул он, впиваясь пальцами в край стола. Второй удар пришёлся точно на то же место. Бенкендорф не торопился, выдерживая чёткий ритм - ровно три секунды между воздействиями. К десятому счёту слёзы застилали Николаю глаза, но он упрямо продолжал

Д-десять...

На пятнадцатом ударе кожа начала гореть как в огне. Бенкендорф внезапно изменил угол, и Николай не сдержал крика. – Начинаем сначала – ледяной голос прозвучал над самым ухом. В нем послышалось наслаждение.  – Ты сбился. Его рука опустилась на поясницу Николая, прижимая ещё сильнее к столу. Николай почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, когда понял –

это только начало.

И где-то в глубине, под слоем боли и страха, теплилась безумная надежда

ведь тот шёпот

тот момент слабости... Это был всё ещё его Саша.

Где-то там, подо льдом.

Бенкендорф работал методично, как хирург перед операцией. Его колено резко раздвинуло ноги Николая шире, прижав к холодной поверхности стола. Он достал из кармана флакон - стеклянный, с маслянистой жидкостью. Пробка открылась с характерным щелчком. Николай вздрогнул, услышав этот звук, но Бенкендорф уже лил содержимое прямо между ягодиц, не утруждаясь предварительными ласками. Холодная жидкость стекала по внутренней стороне бедер, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. – Расслабься – приказ, а не просьба. Его пальцы, все еще в кожаных перчатках, скользнули вниз, собирая излишки смазки. Один резко вошел внутрь без предупреждения, вызывая у Николая резкий вдох. Второй палец присоединился к первому с болезненным растяжением. Бенкендорф двигал ими с механической точностью, то разводя в стороны, то совершая поступательные движения, растягивая сопротивляющиеся мышцы. Его дыхание оставалось ровным, лишь легкий блеск пота на лбу выдавал напряжение. Ладонь Бенкендорфа вдавилась в поясницу, пригвоздив Николая к столу. Его пальцы, все еще влажные от смазки, впились в кожу бедер, оставляя багровые отпечатки. — Считай.– Голос был низким, обжигающе спокойным. Первый толчок вогнал его внутрь на несколько сантиметров, резко, без предупреждения. Николай вскрикнул, но звук тут же оборвался, когда Бенкендорф схватил его за волосы и прижал лицо к дереву. — Я сказал — считай. — О-один... — голос сорвался на хрип. Второй рывок был глубже, жестче. Тело Николая дернулось, пытаясь сжаться, но Бенкендорф уже прижал его коленом, раздвигая шире. — Два. К пятому счету он был забит до конца. Каждый толчок отдавался горячей болью, растягивая, заполняя, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Николай хватало воздух, но Бенкендорф не давал передышки — его движения были методичными, как удары молота по наковальне. — Десять... Внезапно угол изменился. Член уперся в то самое место, от которого по спине пробежала предательская дрожь. Николай закусил губу, но Бенкендорф уже заметил. — Ага... — его губы искривились в оскале. — Вот оно. Он повторил удар. Снова. Снова. Целенаправленно, с жестокой точностью, пока Николай не застонал, несмотря на себя. — П-пятнадцать... Ритм ускорился. Теперь Бенкендорф входил полностью, выходил почти целиком и вгонял обратно с такой силой, что стол содрогался. Кожа ягодиц горела, внутренности растягивались до жгучей боли, но он не останавливался. — Д-двадцать...– Николай больше не мог говорить. Его голос срывался на хрип, тело дрожало, но Бенкендорф лишь сильнее впился пальцами в его бедра, прижимая еще плотнее. — Нет, нет, мы не закончили.– Его дыхание стало резче. Движения — еще безжалостнее. Каждый толчок заставлял Николая подаваться вперед, но железная хватка не отпускала.

Ты мой.

Губы прижались к уху, зубы впились в плечо, оставляя новые кровавые метки. Николай взвыл, но Бенкендорф только глубже вошел, сжимая его талию так, что ребра затрещали. — И ты это чувствуешь.– Последние удары были яростными, живот Николая горел, внутри все сжималось, но сопротивляться было невозможно. Бенкендорф вошел в него до предела, задержался на секунду — и резко вырвался, оставив тело дрожать в пустоте. Он отошел, возвращая свои штаны на место, будто ничего не произошло. — Урок усвоен? Николай не ответил. Он не мог. Его дыхание было прерывистым, губы в крови, а тело все еще содралось от каждого движения. Бенкендорф посмотрел на него, затем резко потянул за волосы, заставляя встретить свой взгляд. — Я спросил: урок усвоен? – Холодные глаза ждали ответа. Тяжелое дыхание Николая разрывало тишину кабинета. Он стоял, опираясь дрожащими руками о стол, пальцы впивались в дерево, оставляя на полированной поверхности следы от ногтей. В висках стучало, а в груди горело – не только от боли, но и от яростного, почти безумного желания понять

что же случилось с Сашей?

Бенкендорф уже поднял руку – резко, будто собирался ударить. Николай инстинктивно сжался, но...

Удар не пришел.

Вместо этого в карих глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то – искра, тень, обрывок воспоминания. Рука дрогнула, пальцы судорожно сжались в кулак, костяшки побелели от напряжения. — Принести одежду шефу жандармов. Немедленно! Его голос прозвучал резко, но в нем не было привычной ледяной четкости. Скорее... раздражение? Нетерпение? Николай даже поднял голову, пытаясь разглядеть в его лице хоть что-то знакомое, но Бенкендорф уже отвернулся, шагнув к окну.

Тишина.

Только часы на камине отсчитывали секунды, пока за дверью не раздались шаги. Легкий стук – и Бенкендорф резко развернулся и быстрым шагом дойдя до двери, дернул ту на себя, почти вырвав сверток из рук ошеломленного слуги. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что Николай вздрогнул. Сверток упал на диван с глухим стуком.

Одеться. И исчезнуть.

Не обращая внимания на Николая, Бенкендорф  вернулся к окну, не оборачиваясь. Встав у окна, спиной к Николаю, его плечи были неестественно напряжены, будто он сдерживал что-то – ярость? Боль? Себя?.. Николай медленно подошел к дивану. Рубашка, мундир, брюки – все его, чистое, словно приготовленное заранее. Почему? Он хотел спросить, но слова застряли в горле. Когда он застегивал последнюю пуговицу, Бенкендорф вдруг резко повернулся. Его глаза были снова холодными, но... — Если появишься здесь снова без приказа – следующего шанса не будет. В голосе – сталь. Но в последнем слове дрогнуло что-то, едва уловимое. Николай замер. Это... предупреждение? Или... Он не успел дочитать взгляд. Бенкендорф уже повернулся к окну, его силуэт четко вырисовывался на фоне петербургских сумерек.

Молчание.

Николай вышел, не оглядываясь.

Но в кармане его пальто теперь лежал маленький ключ – тот самый, что он незаметно стащил со стола, пока одевался.

Ключ от библиотеки Бенкендорфа.