Смена ролей

Зеркало. Быстро подойдя к тому.  Николай впился пальцами в раму зеркала, царапая изысканные завитки, оставшиеся от былой роскоши. Его дыхание было неровным, прерывистым, словно он только что бежал через всю анфиладу комнат. В отражении мелькало его собственное лицо — бледное. — Сейчас. Сейчас я уничтожу это! Пока не поздно – Он уже поднял зеркало, уже ощутил его холодную тяжесть в руках, уже приготовился швырнуть его об пол, разбить вдребезги.

Но вдруг

Железные пальцы впились в его запястье. Резкий, молниеносный рывок — и Николай быстро отошёл назад, отброшенный чужой силой. Плечо с громким стуком ударилось о стену, боль пронзила тело, как раскаленный клинок. — Ай! — вырвалось у него непроизвольно. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные пятна. Он едва успел сфокусировать взгляд на фигуре перед собой.

Бенкендорф.

Тот стоял неподвижно, как изваяние, лишь тонкая дымка от быстрого движения перчатки выдавала, что он только что действовал. Его пальцы, обтянутые черной кожей, сжимали запястье Николая с такой силой, что кости заскрипели. — Ты что творишь?! — прохрипел Николай, пытаясь вырваться.

Но ответа не последовало.

Только холодный взгляд.

Глаза Бенкендорфа были нечеловечески спокойны. Ни злости, ни ярости — лишь ледяная пустота, в которой тонула всякая надежда на сопротивление. Кровь перестала поступать в кисть. Пальцы Николая побелели, потом начали синеть. — Ты, вижу, забылся, — голос Бенкендорфа был тихим, почти ласковым, но в нем слышалось рычание.

Николай впервые испугался.

Не боли.

Не силы.

А этих глаз.

Они смотрели на него не как на человека. Не как на начальника Третьего отделения. А как на предателя. И в них было лишь безумие абсолютной власти. — Забыл, щенок, где находишься?– Голос стал тише, но от этого — страшнее. Николай попытался дернуться, но Бенкендорф двинулся первым. Резкий толчок. Тело Николая рухнуло на массивный дубовый стол. Удар был настолько сильным, что стол заскрипел, едва не сдвинувшись с места. Бумаги, чернильницы, печати — все взлетело в воздух, рассыпаясь по полу. Щека прилипла к холодному дереву. Во рту — вкус крови. Бенкендорф придавил его всей тяжестью, одной рукой заломив руку за спину, второй — вцепившись в волосы. — Вот так лучше, — прошептал он на ухо, горячее дыхание обжигало кожу.

Николай задохнулся от ужаса.

Не от боли.

От понимания.

Его догадка была верна.

Бенкендорф двинулся резко, без предупреждения — пальцы впились в шиворот мундира Николая, рванули вниз. Треск пуговиц. Они отлетели, как зерна под молотом. — Тише, Ваше Сиятельство, — шипящий шепот Бенкендорфа обжигал ухо. Еще рывок. Шов на плечах лопнул, ткань разошлась с мерзким звуком рвущейся материи. И вот — мундир, еще недавно гордо облегавший фигуру шефа жандармов, лежал на полу. Холодный воздух ударил по оголенной спине. Николай вздрогнул. — Думал, разрушить то, что принадлежит мне?– Бенкендорф прижался вплотную, и Николай почувствовал:

вес шпаги на бедре,

тепло дыхания на шее,

жесткость мундира, врезающегося в его спину.

— Нет. Ты лишь тело, которым я буду пользоваться, когда захочу.– Губы скользнули по уху, обжигая и кусая мочку уха— Если решишь кому-то рассказать… то завтра шефом жандармов будет уже другой. — Ты… не смеешь… — попытался вырваться Николай, но железная хватка только усилилась Бенкендорф рассмеялся — низко, глухо, словно сквозь зубы пропускал звук. — Ах, нет?– в голосе Бенкендорфа была слышна усмешка — Нет…— Голос Николая сорвался в хрип, когда пальцы Бенкендорфа впились в его волосы, резко запрокидывая голову назад. Боль пронзила шею, сухожилия натянулись, как струны. В глазах помутнело — от страха, от унижения, от понимания, что сейчас он не шеф жандармов.

Он — никто.

Свободная рука Бенкендорфа скользнула по спине, грубые пальцы впились в талию, сжимая так, что кожа побелела. Николай вздрогнул, пытаясь вырваться, но Бенкендорф прижал его сильнее, корпусом, весом, властью. — Ты забыл, чей ты пес – Губы коснулись вновь уха, горячие, почти обжигающие. — Я тебя поставил. Я тебя и сниму.– Пальцы шли по его позвоночнику, будто отмечая каждый позвонок, каждую точку слабости. — Дрожишь… — прошептал он, и в голосе звучало удовольствие. — Боишься? Или уже понимаешь? Николай стиснул зубы, но тело предательски вздрогнуло, когда ладонь жестко сжала его зад, прижимая еще сильнее к столу — Я тебя… уничтожу… — выдохнул Николай, но даже сам услышал — голос предательски дрожал. Бенкендорф засмеялся снова.

Нет.

Его голос упал до шепота, обволакивающего, как яд. — Потому что завтра ты проснешься в своей постели. И будешь делать вид, что ничего не было. А если хоть слово…

Щелчок пряжки.

Металл звякнул о пол.

— …то следующий шеф жандармов найдет твое тело в Неве. С проломленным черепом. И все скажут — сам утопился.

Николай зажмурился, но это не помогло.

Он чувствовал.

Дыхание на своей шее.

Вес чужого тела.

Железную хватку, пригвождающую его к столу.

Николай зажмурился.

***

Зимний дворец спал. Только в одном из кабинетов третьего этажа еще мерцал огонь масляной лампы, отбрасывая трепетные тени на стены, обитые темным дубом. Николай стоял у окна, сжимая в руках рапорт о новых беспорядках в Царстве Польском. Пальцы его белели от напряжения. — Ваше Величество — раздался за спиной низкий голос — уже третий час. Он не обернулся. Лишь почувствовал, как теплые ладони легли на его плечи, смыкаясь в замок у основания шеи. — Ты не спал — констатировал Бенкендорф. Это не было вопросом. — Не до сна — сквозь зубы процедил Николай, чувствуя, как пальцы графа начинают разминать затвердевшие мышцы. — А до чего же? — губы коснулись его виска, едва заметно. — До самобичевания? До бесконечного перечитывания этих бумаг? Один резкий поворот — и Николай оказался прижатым к стене, рапорт выпал из рук, рассыпавшись по полу. — Ты забываешься, — прошипел император, но в глазах его вспыхнул не гнев, а что-то более опасное. Бенкендорф не отступил. Наоборот — приблизился вплотную, так что золотые аксельбанты его мундира впились Николаю в грудь. — Нет — тихо сказал он — это ты забываешь, кто здесь единственный человек, имеющий право говорить тебе правку и может помочь. Ты сильно завелся – спокойно Их дыхание смешалось — ровное, спокойное у Бенкендорфа, прерывистое у Николая. — Разденься — приказал граф. Он начал, как всегда, с позвоночника. Николай лежал на животе, лицом в подушку, пальцы судорожно сжимали шелковое покрывало. Первое прикосновение губ к его спине заставило его вздрогнуть — Бенкендорф целовал каждую выпуклость позвонка, медленно, методично, будто совершал какой-то странный обряд. — Ты так напряжен — прошептал он, и зубы его слегка сомкнулись на коже между лопаток. Николай застонал, но не от боли — от того, как по его спине пробежала волна мурашек. Бенкендорф продолжал свой путь вниз, оставляя на влажной коже едва розовые следы. Его руки скользили по бокам императора, то сжимая, то отпуская, будто проверяя границы дозволенного. — Перевернись — скомандовал он, но голос был спокойный, Николай послушался без слов. Граф замер на мгновение, рассматривая его. В свете лампы тело императора казалось высеченным из мрамора — мощное, покрытое легким пушком, с едва заметными шрамами от давних учений. — Прекрасный — пробормотал Бенкендорф, и его пальцы опустились на бедра Николая, раздвигая их и беря тюбик масла. Масло было теплым, когда он нанес его на пальцы. Николай зажмурился, чувствуя, как первые капли стекают по его внутренней поверхности бедра. — Расслабься — прошептал Бенкендорф, и первый палец вошел внутрь с почти хирургической точностью. Николай вдохнул резко, но не сопротивлялся. Он знал этот ритуал — знал, что боль скоро сменится чем-то другим, чем-то таким, что он не позволял себе признать даже в самых темных уголках сознания. Второй палец. Жжение. Он закусил губу, но Бенкендорф тут же провел большим пальцем по его губам, заставляя отпустить. — Я хочу слышать тебя. Третий палец. Николай выгнулся, чувствуя, как его тело наконец поддается, принимает, требует. — Готов? — шепотом спросил Бенкендорф, уже находя внутри него ту точку, от которой у императора потемнело в глазах. Ответом был лишь сдавленный стон. Вытащив пальцы, сам пристроился к колечку мышц и стал медленно входить, давая Николаю почувствовать каждый сантиметр. Их тела слились в едином ритме — Бенкендорф начинал сперва плавные движения, когда до ушей начинали даноситься сладостные стоны, толчки становились быстрей, каждый толчок доводился до совершенства. Когда волна накрыла их обоих, Бенкендорф не отстранился — он прижал Николая к себе, чувствуя, как бьется его сердце. — Ты мой — прошептал он в раскаленное ухо, — А я твой. Даже когда весь мир перестанет быть твоим.

Саша, что с тобой случилось..