Смерть пахнет полынью

«Ноктвилль не учит. Он отбирает. Сначала достоинство. Потом рассудок. В конце — жизнь.»

Холодный ветер, пахнущий тленом и старой кровью, рвал края Люсиного плаща, пытаясь сорвать ее с места у чудовищных ворот. Клочья тумана, цепкие, как паутина, обвивали ее ноги. Черные, словно вырезанные из самой ночи и пропитанные вековой скверной, они вздымались ввысь, увенчанные барельефами скелетов. Их пустые глазницы, казалось, следили за каждым ее движением, а костяные пальцы, покрытые мшистой патиной и тонкой сетью черных трещин, похожих на вены, сложились в извращенно-молитвенных жестах. Где-то высоко, на острие черепа, венчавшего левую башню, каркнул ворон. Звук был слишком громким, слишком… осознанным, и эхо его крика долго вибрировало в костях, заставляя зубы ныть. -Ты и есть та сирота? Из калитки, скрипнувшей, как костяная челюсть, не столько вышел, сколько вытек, старик в засаленном, буро-кровавом фартуке. Его руки, похожие на корни мертвого дерева, с кривыми, почерневшими ногтями, были по локоть в чем-то темном и липком — свежей крови, смешанной с грязью. Он с отвратительным чавканьем вытер их о ткань фартука, растирая вязкую массу ладонью взад-вперед, оставив ржавые разводы, пахнущие медью и разложением, аромат, от которого сводило скулы. — Ждали тебя в прошлом месяце, — голос был хриплым, как скрежет камня о камень, и Люси почувствовала, как этот звук царапает ее изнутри. Люси почувствовала, как ледяные мурашки, словно лапки пауков, побежали по ее спине. Воздух сгустился, стал тяжелым и влажным, как саван. — Меня не предупредили, что тут расписание, — бросила она, стиснув зубы до боли, чтобы голос не дрогнул, не выдал страх, пульсирующий в горле комком. Ветер внезапно стих, будто затаив дыхание. На стене, освещенной бледным, больным лунным светом, будто проступив сквозь камень, появилась тень — девичья, тонкая, неестественно вытянутая. И снова она. Лира. Тень медленно, с безмолвным укором, покачала головой. Беззвучное слово повисло в тишине, ощутимое, как прикосновение ледяного пальца: — Не надо. Старик хрипло рассмеялся, обнажив редкие, почерневшие зубы, между которыми чернели дыры. — Ну ладно, проходи. Всё равно тебя уже отметили. Он с усилием, будто сдвигая плиту склепа, толкнул ворота. Железо заскрежетало, завыло, как душа в агонии, и створки разошлись, открывая зев мрака, пахнущего сыростью погреба и чем-то сладковато-гниющим. Где-то за спиной каркнул тот самый ворон. Люси обернулась резко, взметнув полы плаща. Птица сидела на сухой, мертвой ветке, но её глаза… Они были слишком умными, слишком человеческими — глубокими, темными, полными холодного любопытства, и казалось, они усмехаются. Внутренний двор Академии встретил Люси не просто безмолвием, а гнетущей, ледяной тишиной могилы. Воздух был пропитан запахом сырой земли, железа и чего-то сладковато-гнилостного. Плиты под ногами были скользкими от вечной сырости, местами покрытыми черным, жирным налетом. Черный мраморный фонтан в центре, изваянный в виде сплетения стонущих лиц, искаженных немой мукой, плевался густой, вязкой алой жидкостью — кровью, казалось бы. Но когда порыв ветра доносил брызги до ее лица, на губах оставался лишь резкий металлический привкус воды и ощущение липкой пленки, словно паутины. Иллюзия. Все здесь — изощренная, дышащая злобой иллюзия. Она сделала шаг вперед, нога ступила на скользкую плиту — и мир перевернулся. Чья-то нога — быстрая, жесткая, как плеть — ловко подсекла ее, руки грубо толкнули между лопаток с такой силой, что дыхание перехватило, вырвав короткий, хриплый выдох. Люси рухнула лицом в грязь. Холодная жижа забилась в нос, рот, облепила веки, слепила, заставила давиться. — Смотрите, кто наконец-то здесь! Голос звенел, как серебряный колокольчик, но в его переливах пряталось что-то шипящее и скользкое, змеиное. Люси, отплевываясь комьями грязи и снега, содрала ладонь о ледяную крошку, с усилием подняла голову. Грязь стекала по щеке, цеплялась за ресницы, слипала волосы, леденя кожу. Перед ней стоял юноша, которого сама тьма, казалось, вылепила как идеал — золотые волосы, падающие мягкими волнами на плечи, высокие скулы, губы, изогнутые в надменной насмешке. В его миндалевидных глазах насмешливо блеснул вертикальный зрачок — холодный, желтый, как у рептилии. Он лениво подбрасывал в воздух ритуальный нож с причудливой гравировкой, ловя его за черную костяную рукоять с неестественной ловкостью, лезвие которого ловило тусклый свет и отражало его красноватыми бликами, словно капающей кровью. — Жаль, не припомню, чтобы Сирион питал хоть какие-то положительные чувства к помойным крысам, — продолжил он, делая шаг ближе, кончиком идеально отполированного, словно зеркало, ботинка тыча в грязь рядом с ее рукой, едва не задев пальцы. Вокруг, из-за колонн, покрытых резьбой с изображением пыток, раздался шорох, и сдержанное хихиканье — сухое, как шелест крыльев летучих мышей, разлилось по двору. Люси медленно поднялась на дрожащих ногах, опираясь на локоть. Она чувствовала, как дрожь ярости — не страха, а чистой, животной ярости — сковывает тело, леденит кровь. Она собрала слюну, смешанную с грязью, и плюнула. Смачно, точно, прямо на зеркальный носок его ботинка. Темная капля замерла на черной коже, медленно сползая вниз. — Запомни, мертвец, — прошипела она, глядя ему прямо в змеиные глаза, не моргая, — я пережила гораздо худших, чем ты. И оставила их гнить в канавах. Тишина во дворе стала вдруг абсолютной, гнетущей. Даже фонтан перестал булькать, застыв в немом крике. Воздух загустел, как смола. Парень замер. Его прекрасное лицо исказила гримаса первобытной злобы, уголки губ задрожали, нож в его руке вздрогнул, и Люси успела разглядеть надпись на лезвии, выведенную стилизованными, зловещими буквами: «Mors ante pudorem» — Смерть прежде бесчестья. Он сделал стремительный шаг вперед, рука с ножом дернулась — лезвие сверкнуло красным в бледном свете — и в этот самый момент где-то в глубокой тени арок громко, оглушительно хрустнула ветка, будто сломали кость. Звук эхом отозвался в колоннаде. Все замерли. Даниэль фон Кельт остановился как вкопанный. Его змеиные глаза сузились до щелочек, нож дрогнул в пальцах… Он медленно, с ненавистью, отвел руку назад. — Фон Кельт. Голос прозвучал из ниоткуда — низкий, спокойный, но с той интонацией, от которой по спине пробегают ледяные мурашки и сжимаются внутренности. Люси резко обернулась, чуть не потеряв равновесие. В глубине арки, полускрытый тенью, такой же плотной и непроглядной, как его мундир, стоял тот, кого в Темнограде не знал только мертвый. Наследник Дрейков, Сирион Дрейк. Его длинные, бледные пальцы с черными, как смоль, ногтями сжимали книгу в черном, словно из драконьей кожи, переплете. Он не перелистывал страниц, просто держал ее, как оружие. Но взгляд… Взгляд был направлен прямо на нее — тяжелый, пронизывающий, будто взвешивающий ее душу на незримых весах. Люси почувствовала, как этот взгляд буквально вдавливает ее в плиты. Тень в арке шевельнулась, и из нее вышел юноша, ступая бесшумно, как призрак, не оставляя следов на сырых плитах. Белоснежные волосы, будто припорошенные пеплом, ниспадали на черный мундир с серебряными пуговицами, каждая из которых была отлита в форме крошечного, страдальчески скорченного черепа. На его шее поблескивало странное ожерелье — десятки мелких, острых зубов, явно не звериных, нанизанных на туго натянутую серебряную нить. Они тихо позванивали при каждом его едва заметном движении. Он не смотрел на Люси. Его глаза — холодные, как лезвие ножа, цвета зимнего неба перед бураном — были устремлены на Даниэля. Ни тени интереса, только оценка угрозы, как к неразумному щенку. — Кельт, — голос был ровным, без тени эмоций, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, — если ты испачкаешь двор, тебя вымоют твоими же кишками. Ими же и выполируешь плиты. До зеркального блеска. Золотоволосый красавец резко замер. Его змеиные глаза метнули молниеносную ярость в сторону Сириона, но тот даже бровью не повел, но через секунду он рассмеялся — слишком громко, слишком натянуто, срывающимся на визг звуком. Смех замер в воздухе, не встретив отклика. — Как скажешь, наследник. Он шагнул назад, бросив Люси взгляд, полный немого обещания медленной и изощренной мести, взгляд, от которого кровь стынет, и растворился в темноте двора, увлекая за собой хихикающую свиту, чьи тени слились с общим мраком. Люси грубо вытерла ладонью грязь с лица, оставив размазанные полосы и свежую ссадину на скуле. Она кивнула Сириону, чувствуя, как адреналин колотится в висках, стуча в барабанные перепонки. — Спасибо. Он не ответил. Вместо этого что-то тяжелое и холодное блеснуло в воздухе — Люси инстинктивно подставила руки, и лопата с глухим, металлическим лязгом упала к ее ногам, отскочив и ударив по голени, оставив на ладони тонкую, жгучую кровавую царапину. Земля с лезвия осыпалась черными комьями, пахнущими гнилью. — Копай. Здесь. Он указал бледным пальцем, длинным и костлявым, на свежую, едва присыпанную землей могилу, из которой торчал обломок деревянного креста без надписи. Земля на ней была рыхлой, влажной, дышащей холодом могилы, и казалось, она чуть колышется. Люси сжала черенок лопаты, ощущая шероховатость дерева под пальцами, впивающуюся в пораненную ладонь. Он не злился. Нет. Он испытывал ее, как испытывают новый клинок — на прочность, на остроту. Наверное, только поэтому она и не стала возмущаться. Сжав челюсти до хруста, почти до боли, она вонзила лезвие лопаты в липкую, тяжелую землю. Она поддалась с мерзким хлюпающим звуком. Она была пропитана чем-то темным, маслянистым, что оставляло на металле липкие черные разводы и пахло сыростью, тленом и… страхом. Запах был осязаемым, обволакивающим. Люси копала, глотая комья ледяного воздуха, который обжигал легкие, чувствуя, как на спину ей падают десятки невидимых глаз, наблюдающих из-за колонн, из щелей в стенах. Спина горела под этим незримым взглядом. Шепотки, похожие на шуршание сухих листьев, витали в воздухе, то приближаясь, то отдаляясь. И вдруг — ясный, ледяной шепот прямо в ухо, от которого мурашки побежали по шее: — Он боится тебя… Голос Лиры. Интересно, она когда-нибудь оставит ее в покое? Или это просто еще одна тень Ноквиля? Люси резко обернулась, лопата замерла в воздухе — никого. Но в тот же самый момент земля под ее ногами вздыбилась. Плита под левой ступней приподнялась. Из глубины могилы, с глухим чавкающим звуком, как будто открылась пасть, вырвались черные корни — толстые, жилистые, покрытые блестящей, мерзкой слизью. Они обвили ее лодыжки, как холодные удавы, сжимая с нечеловеческой силой, впиваясь в кожу ледяными щупальцами, вырывая стон. Слизь оставляла на коже жгучие красные полосы. — Черт! Она рванулась, пытаясь вырваться, но корни лишь туже сжались, костлявые и неумолимые. Они уже ползли вверх, к бедрам, к талии, их мерзкие прикосновения вызывали омерзение и панику… Один толстый отросток пополз по бедру под юбкой, вызывая волну тошноты. Взгляд автоматически рванулся к Сириону. Он стоял в стороне, руки скрещены на груди, лицо — бесстрастная маска из бледного мрамора. Только когда черные щупальца, шипя, добрались до ее горла, угрожающе сжав шею, перекрывая дыхание, заставляя глаза застилать черные точки, он вздохнул — коротко, почти незаметно — и бросил ей что-то маленькое и металлическое. Предмет сверкнул тускло в воздухе. Фляга. Старая, поцарапанная, вмятая по бокам. Люси поймала ее на лету одной рукой, другой пытаясь оторвать корень от горла, чувствуя, как ногти рвут собственную кожу. Выдернула пробку зубами, ощутив соленый привкус металла, и рванула головой в сторону, выплеснув содержимое — грубую серую соль — прямо на основание корней у своих ног. Сыпала щедро, до последней крупинки. Те вспыхнули синим, холодным пламенем! С шипением, напоминающим крик, треском и запахом паленой плоти, сладковато-отвратительным, они отползли, обугленные и дымящиеся, и скрылись под землей, оставив после себя дымящиеся борозды и липкий черный пепел. Люси, тяжело дыша, задыхаясь, опираясь на лопату, поднялась. Грудь вздымалась, на шее краснели синяки от щупалец, а на лодыжках горели красные кольца. Она вытерла лицо рукавом плаща, смазывая грязь и пепел. — Завтра надену платье для копания? — процедила она, вытирая пот и грязь со лба окровавленной рукой. Голос звучал хрипло, но дерзко, с вызовом. Сирион уже повернулся, чтобы уйти вглубь арки, его белые волосы сливались с мраком. Тень поглощала его фигуру, начиная с ног. — Носи что хочешь. Все равно умрешь. Но на последних словах он обернулся. Плечи развернулись плавно, почти беззвучно. И в его ледяных глазах, всего на мгновение, мелькнула искра. Не тепла, нет. Скорее, холодного, почти хищного интереса. Или признания? Может, вызов? Люси сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, вновь открывая царапины. Боль была ясной, реальной. Игра только начиналась. Игроки расставлены. Ноквиль приготовился к новому акту своей мрачной пьесы. И занавес только приподнялся.