Смерть пахнет полынью

«Один голос пытался её сожрать изнутри. Другой — вырвал из пасти тьмы. Который из них был опаснее? Она не знала. Знать она хотела лишь одно: чей это был голос, и почему он знал её обещания лучше, чем она сама.»

Кабинет директрисы Морганы Дрейк был не комнатой, а саркофагом для света. Стены, обтянутые кожей странного пергаментного оттенка — слишком гладкой, слишком сухой, как содранная с живого — поглощали не только свет, но и звук, оставляя лишь гул собственной крови в ушах. Воздух не густел — он кристаллизовался от смеси тяжелого ладана, пахнущего похоронными цветами, и подспудного, въедливого запаха гнили — не просто сладковатой, а медово-приторной, как разлагающиеся фрукты в запечатанном склепе. Люси стояла навытяжку в ряду других теней-новичков, ощущая, как ее собственный пот, холодный и липкий, стекает по позвоночнику под грубой тканью рваного плаща, пропитанного запахом болотной тины и страха. Директриса восседала за столом из черного дерева, похожим на крышку гроба, вырубленного из ночи. Ее платье, сплетенное не просто из серебристой паутины и косточек, а из паучьего шелка, мерцающего ядом, и крохотных, желтых от времени птичьих костей, шевелилось при каждом движении, как клубок змей под одеждой. В руках она держала череп. Не просто кость — в его пустых глазницах плавали настоящие, влажные, человеческие глаза, сетчатка испещрена лопнувшими сосудами. И они были прикованы к Люси, следили с влажной, немигающей жадностью. — Вы пробудете ночь в Склепе Шепчущих, — голос Морганы Дрейк скользил по коже, как лезвие бритвы по обнаженному нерву. — Рядом с телом, чья плоть давно истлела, но чей голод не умолкает. Если к рассвету ваш разум не рассыплется в пыль, как трухлявое дерево под гнетом веков… Она сделала паузу, вдыхая запах страха, витавший в комнате. — Тогда, возможно, вы заслужите право пачкать камни коридоров Академии Ноктвилль своим ничтожным существованием. Люси почувствовала, как ледяной клык впивается ей в горло. Ее взгляд, словно пойманная муха, метнулся к двери. Там, в тени арки, застыв как изваяние Смерти, стоял Сирион. Его поза была безупречно спокойной, руки скрещены на груди, пальцы длинные, бледные, слишком изящные для этого места. Но когда взгляд директрисы, тяжелый как свинцовая плита, снова упал на Люси, пальцы Сириона судорожно сжали рукоять кинжала у пояса. Костяшки побелели. На мгновение. Почти незаметно. Но Люси увидела. — Твоя очередь, падаль из трущоб, — губы Морганы растянулись в улыбку, обнажая зубы, слишком острые, слишком белые, а глаза в черепе закатились вверх, будто следя за агонией невидимой мухи. — Посмотрим, какие слезы шепнет тебе тьма. Они питательны.

***

Лестница в подземелье была не вырублена, а проедена в сыром камне веками страха и влаги. Ступени, покрытые толстым слоем скользкой, зловонной плесени цвета запекшейся крови и гноя, уходили вниз, в пасть абсолютной черноты. Воздух становился плотным, ледяным, пропитанным запахом сырой земли, тления и сладковатой тошнотой разлагающихся внутренностей. Каждый вдох обжигал легкие ледяной сыростью. У входа в зияющий провал склепа, похожий на черную язву в стене, стражник в кровавом фартуке — тот самый старик с ворот, чье лицо было покрыто струпьями и синими прожилками — швырнул Люси в руки два предмета: фонарь с синим пламенем, чей крошечный, мертвый огонек лишь выгрызал из тьмы жуткие фрагменты лиц мертвецов в нишах, и ключ на ржавой цепочке, холодный, тяжелый, неправильный на ощупь. Цепочка взметнулась, обвила ее запястье, как живая, голодная пиявка, впиваясь холодом. Позже она узнает — это ключ от ее собственного запасного гроба. Приветственный подарок. — Шевелись, червь! Не задерживай процессию! — прохрипел стражник, дыхание его пахло гнилыми зубами и сырым мясом. Перед Люси спускался пухлый юноша. На полпути он вскрикнул — нечеловеческий, раздирающий глотку звук — и начал рвать на себе одежду, выцарапывая кожу. — Нет! Нет! Они в голове! Они едят! — завопил он. Он рванулся обратно, но из темноты выплеснулись длинные, липкие тенистые руки. Они схватили его с мокрым чавканьем и утащили в боковой проход. Осталась лишь лужица чего-то темного и запах свежего кишечника. Люси замерла. Сердце колотилось, как пойманная птица. Она чувствовала, как что-то холодное, как паутина изо льда, тянется к ее вискам из черноты за спиной. И тут кто-то пронесся мимо. Сирион. В последний миг, когда их плечи почти коснулись, он резко наклонился. Его губы едва не коснулись ее мочки уха. Шепот был как скрежет льда по стеклу, но слова врезались в мозг: — Не отзывайся, когда ОНО назовет тебя по имени. Никогда. Это ключ. И он растворился в темноте впереди. Люси осталась одна на скользкой ступени, с холодным фонарем в одной руке, жгущим ключом на запястье — и предупреждением наследника, от которого кровь замерзала в жилах. Голубой огонек дрожал, выхватывая из тьмы мертвое лицо с торжествующе-зловещей улыбкой. Впереди ждал Склеп. И Шепот. И ключ.

***

Синий свет выхватил круглую камеру, усыпальницу тишины. Двенадцать ниш, как прогнившие глазницы черепа, зияли в стенах. Воздух висел неподвижным, мертвым полотном. Стражник грубо толкнул Люси в спину. Она упала на колени перед каменным пьедесталом, на котором лежало тело девушки. Грязные светлые волосы, бледное, восковое лицо. Губы, сшитые черными нитями, булькали под швами, дергались, обнажая черную щель рта. — Твоя колыбель, падаль, — хрипнул стражник, и массивная дверь захлопнулась с глухим, леденящим душу ударом. Запечатано. Люси осталась одна. Тишина была глухой, тяжелой. Она сжалась в комок. Не смотри. Не слушай. Не дыши. Но голос взорвался прямо внутри ее черепа. Ее собственный голос, пропитанный ледяной ненавистью и наслаждением. — Ты видела, — Слова вонзились в мозг. — Стояла и смотрела. Как жизнь уходила из неё. Как она кричала, запертая внутри. Твое имя. Она звала тебя. Воспоминания вспыхнули с чудовищной яркостью. Тот самый кошмар, что преследует ее годами. — Ты могла помочь. Броситься на неё. Остановить. Но струсила. Ты — убийца. УБИЙЦА. Ее кровь на твоих руках. Чувствуешь липкость? Голос шипел, набухая, заполняя сознание ядовитой слизью. Люси сжалась, слезы текли по щекам. Ее собственные слова изрыгались из уст мертвой девушки, булькая сквозь швы. Знакомый ужас, знакомый стыд — но лицо той, в огне, всегда скрыто пеленой. Фонарь захлебнулся и погас. Абсолютная, слепая, душащая тьма. И в этой тьме — прикосновение. Холодные, склизкие пальцы мертвой девушки впились в ее запястье с силой стальных тисков. Голос завыл торжествующе. Люси закричала. Ее горло было сжато ледяным обручем. Внезапно — вспарывающая тьму вспышка. Яркий, живой, злой свет факела ворвался в дверной проем. В проеме стоял Сирион, лицо — маска из черного камня в пляшущих тенях. Он не сделал ни шага. Просто смотрел. На Люси, прикованную к полу, на ее слезы. Дым от факела стелился по полу, как кровавая вуаль. Их взгляды столкнулись. В его глазах — адская концентрация. И… кивок. Почти незаметный. Но жесткий, повелительный. Как приказ: «Держись. Не сдавайся. Сейчас.» Потом свет отпрянул. Сирион исчез, оставив дверь приоткрытой на щель. Но тьма схлынула обратно мгновенно, и пальцы впились в кожу с костедробящей силой. Голос-обвинение заревел с безумной яростью, рисуя гибель девушки из огня с садистскими подробностями. Люси чувствовала, как рассудок сползает. Труха. Она — труха…

Именно тогда, когда чернота почти поглотила ее, когда хватка Шептуна начала высасывать тепло из костей, она услышала другой голос. Не внутри. Рядом. В самой тьме, за спиной Шептуна. Тихий, как шелест крыльев ночной бабочки. Знакомый. Тот самый голос, что звучал в ее кошмарах, шептался в пустых комнатах. — Он… боится… — шептала тень. — …Твоей жизни… Люси вздрогнула. Хватка ослабла на долю секунды. — ..Ты настоящая. Живая. Теплая… — голос звучал чище, сильнее. — А он… они… лишь холодный след. Эхо боли. Ты сильнее! Вспомни… не страх! Вспомни. Не смерть. А жизнь. Смех в трущобах… Сплетенные мизинцы… Обещание: «Я тебя защищу.» Ее обещание. Ее силу. Чувство дежавю ударило, как ток — откуда она знает эти образы? Люси с усилием подняла голову. Она чувствовала гнилостное, ненасытное присутствие, холодную пустоту. Она не была убийцей. Она боролась. Она живая. Ее сердце билось. — Я… ЖИВАЯ! — прохрипела Люси, и слова были рыком. Вызовом, вырванным из воли к жизни. Труп на пьедестале взвыл. Настоящим, раздирающим уши, леденящим костный мозг воплем. Хватка исчезла. Послышался сухой, отвратительный треск. Потом — шелест. И гробовая тишина. Люси, дрожа, на ощупь нашла фонарь. Он захрипел и зажегся. На пьедестале — кучка емно-серой пыли и несколько черных ниток. Одна из них, тонкая и жилистая, извивалась на камне. Люси схватила ее. Нитка впилась в ладонь холодом.

***

Дверь распахнулась с скрежетом. Утренний свет, бледный как труп, резанул по глазам. Во двор вышли лишь трое: Люси, запорошенная пылью, с темными синяками и нечеловеческим блеском в глазах, и двое других — бледные, с выжженными взглядами. Директриса Моргана Дрейк ждала их. Ее лицо было искажено едва сдерживаемой яростью, особенно когда ее взгляд упал на Люси. Череп в ее руках повернулся, глаза расширились с животным голодом. Воздух потрескивал от холода, иней запорошил манжеты. — Ну что ж… — начала директриса, голос острее лезвия. — Похоже канализация породила нечто… живучее. Но ее прервал Сирион. Он бесшумно подошел к Люси. Его движения были резкими, напряженными, будто каждое усилие стоило ему немалых сил. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил где-то мимо, полный леденящего презрения, смешанного с глубокой, немой яростью. Он швырнул ей в руки свернутый кусок грубой темной ткани. Платок. Люси взяла его. Ткань была холодной и липкой. Иссиня-черные пятна крови густо проступали, пахли медью и болью. Ее взгляд упал на его левую руку, сжатую в кулак. Из-под манжеты сочилась темная жидкость. Свежие, глубокие, аккуратные надрезы пересекали ладонь. Он резал себя. Всю ночь. Напряженно. Методично. — Твоя дешевая кровь — маяк для падали, — его шепот был ядовит, как плевок, но Люси уловила в нем хриплое напряжение, граничащее с отчаянием. — Моя… приглушит его. Пока не смоешь. — Он сделал шаг назад, будто отстраняясь от чего-то нечистого. Его губы искривились в гримасе брезгливости. — Не опозорься раньше времени, тварь из трущоб. Твоя смерть должна быть… достойной нашего рода. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти безумное — последняя искра сопротивления против неотвратимого. — …Добро пожаловать в Академию, — закончила директриса, и в ее голосе прорвалось ледяное неудовольствие, но уголок ее губ дрогнул в едва заметном, торжествующем подергивании, когда она увидела реакцию племянника. Она резко развернулась, платье зашелестело угрозой, и ушла, оставив волну арктического холода. Люси стояла, оцепеневшая. В одной руке — тяжелый, пропитанный чужой болью и ядовитым презрением платок. В другой — черная нитка, холодная и живая, впившаяся в ладонь. Слова Сириона жгли уши: «Не опозорься раньше времени… Твоя смерть должна быть достойной». Что он имел в виду? Почему смерть? Она поднесла нитку к глазам. Ее губы дернулись, сложились в шепот: — Я найду тебя. Кому? Призраку, чей голос пришел из тьмы и преследует ее наяву? Или ему, наследнику с окровавленной рукой? Или… тому, что шептало в Склепе? Она не знала. И не знала, почему этот голос призрака так важен. Но в ее глазах, уставших, но непотухших, горел огонь. Огонь, выкованный в аду. Огонь охотницы. Платок жёг пальцы. Нитка пульсировала холодом. Испытание было пройдено, но победа открыла врата в игру куда более мрачную и опасную.