Сдвиг

      Этот поцелуй, кажется, длился уже целую вечность, и не жалко было всю её так и провести. В таких желанных объятиях, кто бы знал. Я хотел приникнуть ближе, полностью раствориться в касаниях губ, рук, я хотел большего, я хотел быть ближе, но, оказывается, я до сих пор был пристёгнут. Один щелчок, и я, совершенно потеряв голову, кинулся в наступление с поцелуем, словно это только ремень безопасности меня сдерживал всё это время. Купряшин сдавленно охнул от моего напора, но, судя по тому, как он откликался на этот странный внезапный поцелуй, вряд ли его это смутило. Он был очень жадным — и поцелуй, и тот, кто его дарил. Но мне было слишком мало, мне требовалось больше, слишком большое расстояние между нами, я физически ощущал его, каждый разделяющий нас сантиметр. Наверное, я сошёл с ума всё-таки, но остановиться я уже не мог — несколько неуклюжих перемещений без разрыва наших касаний, сводящих с ума, и я перебрался на колени к своему собственному преподавателю — какой кошмар, какой ужас, какой восторг...       Зарывшись пальцами в его волосы, я, будто с цепи сорвавшись, целовал так, словно от этого зависела моя жизнь, а Купряшин, надо отметить, был очень заинтересован в моём спасении и активно принимал в нём участие, заставляя меня задыхаться от умелой пляски его языка, — я даже не знал, что такое можно вытворять при обычном поцелуе. Хотя как можно назвать этот поцелуй обычным? Пусть мне не с чем сравнить, но это прекрасное сумасшествие не может быть чем-то обычным, никак не может. Его руки, эти сильные руки обхватили меня за талию и прижали к себе с такой силой, что я почти задохнулся от жара этого желанного крепкого тела. Сидя на коленях Купряшина, обхватив его ноги своими с обеих сторон, я чувствовал его возбуждение через ткань брюк — это пугало меня с той же силой, что и будоражило, возбуждало, окончательно сводило с ума. Его рука пробралась под мою кофту и коснулась кожи на спине, а я от неожиданности и восторга от этого прикосновения выгнулся всем телом, разорвав наш поцелуй, чем тут же воспользовался профессор, приникнув своими губами к коже на моей открывшейся ему шее. Хотел вскрикнуть, но звук застрял у меня в горле, когда Купряшин, зацепив намеренно зубами кожу на шее и спустившись вниз, языком прошёлся по моим ключицам. Если я не умер до этого момента, то теперь точно умру, никаких сомнений! Или дальше будет только хуже? Я не представляю, что же происходит со мной и почему я не могу прекратить это и отказаться от этих сладких пыток. Боже, что же я творю, что же он творит, что мы творим-то оба? Но невозможно остановиться, невозможно разорвать эти прикосновения. Нажав какую-то кнопку, мой преподаватель — не только какой-то там теории, но и вполне себе важной практики — опустил своё сидение почти в горизонтальное положение, и я задрожал. То ли от страха, то ли от ночной прохлады, контрастирующей с горячими прикосновениями на моей понемногу обнажаемой коже, — неужели я готов взять и так и поступить? В машине? С незнакомым мне человеком? Возле собственного дома, в конце-то концов?! Кажется, готов...       Мои руки через тонкую ткань рубашки безнаказанно изучают тело, которое всё это время занимало мои мысли, прекрасное тело, восхитительное, сводящее с ума. Как же хотелось прикоснуться к нему без препятствий в виде одежды, которая заставляла страдать меня, разделяя меня с желаемым. Мои пальцы дрожали, но я был решительно настроен победить и залезть-таки под одежду своего преподавателя, справившись с каждой пуговицей на его чёртовой рубашке, даже не отвлекаясь на его поцелуи, его прикосновения, нет... совсем не отвлекаясь на них... Низ живота скрутило в тугой узел и, кажется, ещё чуть-чуть, и я просто взорвусь на тысячи мелких осколков от тех ощущений, в которые я погружён. Эти пуговицы — что за чёрт! — совершенно не поддаются, в фильмах у героев всё так просто выходит всегда, а у меня не получалось. Нужно больше практики? Я буду много практиковаться, я буду прилежным учеником, честное слово. Но сейчас я злился, так злился, что не сразу заметил, как, вцепившись пальцами через ткань в кожу Купряшина, я зарычал от досады. Жажда, сейчас я понял, что это жажда, мне хотелось насытиться прикосновениями, хотелось погрузиться целиком в обладание этим великолепным альфой, лежащим подо мной, но почему-то даже в таком положении подчинявшим меня себе. Его крепкие руки перехватили меня посильнее и просто вжали в себя, губы жадно впились в мои, совсем забывшие о своём желании и слишком долго остававшиеся без дела. Я был сжат так крепко, что не мог даже пошевелиться, лишь принимать ласку — то ли убивавшую меня, то ли успокаивавшую, я уже не понимал, что именно чувствовал на самом деле и жив ли был ещё. Одно я знал точно — я сошёл с ума, я сошёл с ума в этих объятиях.       — Миронов, — альфа, прерывая поцелуй на недолгие мгновения, словно сам не хотел отрываться даже ненадолго, позвал меня.       — М-м? — Разве можно отвлечься сейчас на какие-то слова?       — Кажется, нам надо сейчас поговорить, — Купряшин, одной рукой обвив мою талию, а второй зарывшись в мои волосы, притянул меня ближе и с новой силой впился в мои губы. Неужели он сам не понимает, что не до разговоров?       — Сейчас? Правда? — Какой же глупый мужчина мне попался, а ведь казался таким умным, а ещё профессор называется.       — Миронов, — снова поцелуй, мой ему, его мне, неважно, кто кого сейчас перебивает, — я серьёзно.       — Я тоже, — я кивнул для убедительности и снова завладел его губами, — более чем.       — Миронов, я не шучу, нам надо поговорить, но так, чтобы ты не разбивал мои доводы своим сумасшедшим великолепием — сможешь не двигаться несколько мгновений? — Я был совсем не согласен, потянулся за поцелуем, но Купряшин меня перехватил и сжал в объятиях так, что я не мог до него дотянуться. — Э нет, мне бы сейчас очень помогло твоё благоразумие, кстати, где оно? — Он слегка коснулся губами моей щеки и как-то обреченно прошептал: — Моё тоже куда-то запропастилось... Миронов, я тебе, конечно, сам сказал, что знаю места покомфортнее, но я не имел в виду машину. У тебя очень странные представления о комфорте, ты знал? Нам надо остановиться, Олеж. — То, что он назвал меня по имени, как-то резко и очень грубо отрезвило меня, смахнув пелену безумия, до которого я добровольно себя довёл. Мне вдруг стало не хватать воздуха, а на глаза навернулись предательские слезы — что же я творю-то, сумасшедший? Я попытался отстраниться от Купряшина, но он, заметив перемену в моем настроении, не дал мне этого сделать, заблокировав мне пути отхода. — Дурачок, ну ты чего? Я же о тебе думаю. Просто, — он перехватил свои руки у меня на талии, чуть надавив на неё и подавшись бедрами навстречу мне, так, что я оказался прижат к его возбуждённой плоти своей, — дальше я действительно не смогу остановиться, — нежный поцелуй, — даже несмотря на доводы разума.