Сдвиг

      Сидя на коленях у Купряшина, придерживаемый его сильными руками, я слишком хорошо чувствовал силу его возбуждения, но никак не мог понять, чего больше во мне: желания или страха. Я думал, думал и боялся пошевелиться. Щелчок какой-то кнопки — и водительское сидение потихоньку начало поднимать нас в более вертикальное положение. Всё бы хорошо, но я, против своей воли, но вполне с удовольствием, от движения механизма заёрзал на собственном преподавателе, наблюдая, как на его лице заходили желваки, и чувствуя, как пальцы сильнее сжимали мои бока. А вот сам виноват, Михаил Евгеньевич, балуешься тут со своей машиной. Низ моего живота просто горел от такой медленной и сладкой пытки, но спинка кресла поднималась, а мы вдвоём так и не шевелились, лишь я умоляюще закусил губу. Ну нет же никаких сил терпеть! Я сжал свои пальцы на плечах Купряшина и, резко наклонившись к нему, всё же завладел его манящими губами — что же он со мной сделал-то, или я всегда такой и был? Профессор застонал и ответил на поцелуй, отнимая у меня инициативу, лаская меня, сводя с ума движениями напористого и неутомимого языка, прикусывая мои губы, так, что хотелось почти плакать от переполняющих меня эмоций — так целоваться просто противозаконно.       — Плохой, плохой Миронов, — Купряшин отстранился от меня и перехватил мои плечи своими руками, чтобы я не смог снова до него дотянуться, — и выбор плохой. Нет, очень хороший, конечно, одобряю, но очень плохой, ясно? — Я честно отрицательно помотал головой, смотря во все глаза на альфу. — Эх ты, Миронов, а ещё...       — ...говорил, что умный, ага, — я не сдержался и спародировал своего куратора, от души рассмеявшись. Тот сдержал улыбку, но меня всё-таки, аккуратно приподняв с себя, отправил на пассажирское сидение. Я недовольно надул губы — боже, что за пошлый жест, фу. — Это не я «эх», это «эх вы», Михаил Евгеньевич.       — Михаил Евгеньевич, значит? — Как-то внимательно он посмотрел на меня, так, что у меня сжалось всё внутри и я весь как-то словно съёжился и уменьшился. Чуть наклонился в мою сторону, едва заметно проведя языком по своей нижней губе, но успев заворожить меня этим движением, но потом резко отвел глаза, тряхнул головой и шумно вдохнул, зажмурив глаза. — Так, ну-ка прекращаем. Ты, — ткнул пальцем в мою сторону, скорчив зловещую рожу, — сиди и не шевелись. — Открыл дверь, начал выходить из машины, заставив мой рот распахнуться от удивления.       — Но... — Я попытался открыть свою дверь и выйти следом, но Купряшин снова погрозил мне пальцем и шикнул на меня.       — Сиди, я сказал, — он указал мне пальцем на дверь, и я послушно захлопнул её со своей стороны, а потом он захлопнул свою, отошел на несколько шагов, вернулся, открыл свою дверь и строго на меня взглянул: — и не шевелись!       Купряшин снова захлопнул дверь и, развернувшись к машине и мне в ней спиной, отошёл к скамейке, стоящей у дома, став копаться в карманах своих брюк. Судя по нервозным жестам — безуспешно. Альфа замер на мгновение, взъерошил свои волосы и, прокрутившись на каблуках, неторопливо начал возвращаться. Я, как заворожённый, следил за его передвижениями, затаившись и действительно не шевелясь, как мне и было наказано моим строгим тираном-преподавателем. Он подошёл к машине и снова открыл дверь.       — Передумали? — Я не удержался от этого подкола, состроив совершенно невинное выражение лица. Глаза профессора метнули в меня грозные молнии.       — Ах ты негодный мальчишка! — Купряшин недовольно протянул в салон руку в требовательном жесте: — Пиджак!       Я протянул его вещь, удостоился ещё одного недовольного взгляда внимательных тёмных глаз и снова оказался один в закрытой машине. Купряшин похлопал по карманам пиджака, довольно хмыкнул, достал ключи и сигнализацией заблокировал все двери, показав мне язык. Вот так профессор, ну просто пример для подражания. Таким приёмам это его, интересно, в педагогическом институте научили? Но метод действенный, вон, сижу же я и не рыпаюсь никуда, это ж Купряшин сам сбежал от меня.       Он остановился возле скамейки и, достав из кармана сигареты, положил пиджак на неё, но сам не сел, оставаясь стоять, развернувшись ко мне боком. Вытянул из пачки одну сигарету и прикурил, чуть наклонившись. Интересно, он, наверное, ещё и щурится, когда затягивается? Жаль, что не видно в деталях, — отчего-то хочется смотреть, как он курит и выпускает тягучий горький дым, даже самому захотелось закурить. Купряшин обернулся в мою сторону, а я, указав сначала пальцем на сигарету, затем на себя, сложил умоляюще ладошки, выпрашивая себе перекур в его компании. Профессор нахмурился, потом удивленно вскинул брови и уверенно скрутил мне фигу, жадина. В сумраке этой сумасшедшей лунной ночи его белая рубашка просто сияла, навевая мысли о какой-то нереальности её владельца. Наваждение, мираж. А может, я снова сплю? Тогда можно объяснить моё собственное поведение — во сне-то я вообще сильный и бесстрашный, всё мне по зубам... впивающимся в губы альфы. Ох... Я понял, почему он меня закрыл, — чтоб я на волю не выбрался, ради своей безопасности старается. Купряшин сделал последнюю долгую затяжку, медленно выпустил дым вверх, чуть запрокинув голову, будто его вдруг заинтересовали звезды в этот момент, затушил сигарету и выбросил её в рядом стоящую мусорку. Немного помедлил, словно что-то обдумывая, а потом, взяв пиджак и сняв машину с сигнализации, вернулся и сел внутрь, окинув меня тёмным, нечитаемым взглядом. От него так маняще пахло сигаретами, что захотелось попробовать его губы на вкус прямо сейчас, но не успел я даже попытаться исполнить желаемое, как Купряшин неожиданно заговорил:       — Ну что, Миронов, назначаем дату свадьбы?