Сдвиг

      От поцелуя Купряшина у меня задрожали и подкосились ноги, словно их внезапно парализовало, но сильные руки профессора не дали мне упасть, крепче перехватив меня между ним и стеной, в которую я был максимально вдавлен напором альфы. Не знаю в какой момент, но мои руки вдруг против остатков моего здравого смысла не оттолкнули куратора, а наоборот стали жадно обшаривать его через ткань рубашки, которая казалась в этот момент болезненно лишней — хотелось полностью избавиться от одежды. Я потянул рубашку Купряшина, вытянув ее края из брюк, и заставил его шумно вдохнуть воздух и прервать на мгновение поцелуй, когда пальцами добрался до кожи. Профессор чуть отстранился от меня и очень внимательно смотрел на меня черными, как сама ночь, глазами, в которых я не мог ничего прочесть. Его взгляд затянулся, преподаватель безмолвствовал, и мне показалось, что я делаю что-то совершенно неправильное.       — М-михаил Евгеньевич… — Я резко убрал руки, попытавшись их прижать к себе, чтобы случайно снова не коснуться этого прекрасного и сводящего с ума тела.       — Что? — Мужчина нахмурился, наблюдая за моими попытками еще сильнее вжаться в стену, лишь бы прекратить тактильный контакт.       — Я… журнал… — Я совершенно не представлял, что хотел сказать, просто пытался выровнять свое бешеное сердцебиение и вернуть на место свой мозг. Профессор как-то недобро прищурился.       — Ну нет, Миронов. — Он резко сократил между нашими лицами расстояние до каких-то миллиметров, а затем едва слышным шепотом проговорил мне прямо в губы, чтобы я заткнулся, прежде чем поцеловал меня с новой силой.       Что я собирался сказать? Разве собирался вообще что-то? Думать о чем-то другом в тот момент, когда его мягкие, но властные губы подчиняли меня его воле, было совершенно невозможно, да и не хотелось вовсе. Купряшин, опустив руки мне на талию, притянул меня плотнее к себе и пальцами пробрался под мою кофту, заставив меня застонать от обжигающих прикосновений. Как-то так получалось, что каждый раз лишь после нескольких мгновений наедине с ним я становился словно оголенным нервом и сходил с ума от любых его касаний. Про здравый смысл я и не вспоминал, он добровольно складывал оружие и сдавался на милость победителю даже без объявления войны.       Профессор, миллиметр за миллиметром покрывая мою кожу поцелуями, спустился к моей шее, расписывая ее невероятно затейливым узором своего языка. Я из последних сил закусывал губу, лишь бы не застонать слишком громко и остаться неуслышанным за дверью кабинета, Купряшин же делал всё, чтобы я забыл и об этой предосторожности — с такими ласками, казалось, не нужно и секса, можно было умереть прямо в этих сильных настойчивых руках, активно задирающих мою кофту, чтобы пробраться ближе к телу. Еще немного и я готов был сам лечь на рядом стоящий стол, чтобы отдаться своему куратору.       Резкий стук в дверь заставил меня дернуться прямо в купряшинских объятиях, он чертыхнулся, но рук не разжал и крикнул незваному посетителю «Минуту!», наклонился ко мне и ещё раз поцеловал, более нежно и спокойно, опустил задранную им кофту, поправил мои волосы, аккуратно заправив их мне за уши, после чего, кивнув мне сесть на стул возле стола и ждать, пошел открывать дверь. Я молча повиновался и, напуганный ситуацией, сел и стал ждать, пытаясь успокоиться и отдышаться, вдруг вспомнив, что профессору нужно поправить рубашку, которую я нетерпеливо вытянул наружу несколько минут назад. Я чуть не запищал от страха, представив какая картина откроется человеку за дверью, если Купряшин в таком виде появится на пороге, но обернувшись с изумлением обнаружил профессора безупречно заправленного. И когда умудрился успеть? Шаманил он что ли? Когда он открыл дверь, я резко развернулся к ней спиной, потому что мой нездоровый румянец и припухшие от поцелуев губы навели бы на подозрение кого угодно, нужно было сидеть тише воды, ниже травы, жаль под стол спрятаться не додумался пока было на это время.       Что-то обговорив с визитером на пороге, Купряшин закрыл за ушедшим дверь и неспешно пошёл в мою сторону, пока я замер и зажмурился, опасаясь самого себя даже больше, чем этого демона-искусителя, молча остановившегося позади меня. Я так и продолжал сидеть не шевелясь и не оборачиваясь, а вот преподаватель, оказалось, не собирался терять своего драгоценного времени и наклонился очень близко к моему уху, обжигая меня горячим дыханием, от которого по телу разбежались мурашки.       — Кажется, нас прервали, Миронов, — прошептал мне на ухо Купряшин, после чего нежно коснулся губами кожи на шее, но не продолжил свои великолепные истязания, а обошёл меня и сел напротив в свое кресло, хитро улыбаясь. Неужели сегодня меня решили оставить в живых?