Сдвиг

      — Миронов, утром ты себя очень плохо вёл. — Купряшин, не переставая улыбаться, покачал головой. — Зная твою страсть к валянию альфьих особей по земле, могу лишь возрадоваться, что этого юнца ты хотя бы на кладбище не потащил. А то я точно бы приревновал.       — Это сейчас наказание было? — после секундного замешательства я всё же смог выдавить из себя вопрос. — Ну, тогда нам срочно нужно наружу, я буду вешаться на каждого хоть немного симпатичного альфу, а вы пойдете со мной, чтобы обязательно зафиксировать каждое грубое нарушение, чтобы потом наказать меня по всей строгости.       Несколько мгновений профессор неподвижно сидел, изучая меня, а потом не сдержался и захохотал. Смешно тебе, Михаил Евгеньевич? А мне совсем не смешно, мне как-то даже страшновато стало, потому как желание перепрыгнуть через стол на колени к профессору и разодрать на нем рубашку, чтобы добраться до такого желанного тела, совершенно меня не отпускало, достигнув, кажется, апогея. Точно сошёл с ума, окончательно и бесповоротно, бедный мой папа, такой удар для него: старший сын непутёвый, так еще и младший скатился по наклонной.       — Ты ходишь по очень тонкому льду, Миронов, — Купряшин перешел на хриплый шёпот, от которого, казалось, наэлектризовалась вся окружающая обстановка вместе с моими рецепторами. Меня еле заметно начало потряхивать от нервного напряжения при мысли, что я действительно могу нарваться на… желаемое. — По очень тонкому льду.       — Вы только пугаете да дразните, Михаил Евгеньевич. — Профессор нахмурился и пристально посмотрел на меня, сжав неодобрительно губы.       — Мы вроде должны были перейти на «ты», а то настолько вежливо и официально обсуждаемые нами темы почти нелепо звучат.       — Разве? — Я состроил невинные и очень удивленные глаза. — А разве не каждый хоть раз бы нафантазировал себе такую ситуацию с почтительным благоговением от юного омеги, заглядывающего в рот такому важному профессору?       — И не только в рот, Миронов, ой не только. — Купряшин одобрительно хмыкнул и откинулся на спинку кресла. — Я тебе потом в подробностях расскажу и обязательно даже покажу. Как же я могу преподавать какую-либо теорию, не подкрепляя ее практикой, верно?       — Что же вас сдерживает сейчас? — Я мысленно давал себе оплеухи за каждое произнесенное мной слово в стенах этого кабинета, но никак не мог заткнуться, словно от страха мой речевой аппарат начал жить своей жизнью — в обход мозгов. Купряшин буравил меня тёмным долгим взглядом, от которого в здравом уме мне захотелось бы спрятаться, но не в этот раз…       — А я, Миронов, ничего не люблю делать в спешке. — Мой куратор плотоядно облизнулся, вызвав по моему телу волну чудовищно топочущих мурашек, грозящих задавить меня числом и напором.       — Я не могу просто так взять и поверить вам на слово. — Неужели это всё ещё я говорил тут вот этим ртом, который сам себе хотел намылить хорошенько с мылом? Наверное это какая-то ошибка и мне снова снится сон. Хотя во сне мы заходили гораздо дальше и не тратили время на глупые разговоры.       — Миронов… — Купряшин растягивал каждый звук, одновременно с этим наклоняясь через стол ближе ко мне, вжимавшемуся в этот момент в спинку кресла, к которому была пригвождён немигающим взглядом. Ещё немного и я почувствовал запах туалетной воды преподавателя, так близко он придвинулся ко мне, склоняясь над своим столом. — Ты дразнишь тигра в клетке, думая, что она заперта, а тебе ничего не угрожает. Но ты сильно ошибаешься, настолько, что тебе бы стоило сейчас бежать, потому что иначе я выберусь и нагоню тебя, после чего шансов на спасение у тебя не будет никаких. — Профессор медленно и тихо, но очень четко проговаривал каждое слово, так, что они вколачивались в мою опустошённую и необременённую интеллектом голову, давая совершенно обратный эффект, нежели тот, которого добивался куратор — я сам уже хотел шагнуть в эту самую клетку к хищнику.       — А вдруг я не боюсь? — Преподаватель недоверчиво вскинул бровь. — Или, может, это вы испугались и решили пойти на попятный, не ожидав, что всё может выйти из-под вашего контроля?       — Беги. — Я недоуменно захлопал ресницами.       — Что? — Профессор нервно облизал губы и, сделав глубокий вдох, повторил:       — Беги, говорю, срочно беги, Миронов. — Я продолжал сидеть, даже не шевельнувшись, пытаясь понять, чем мне грозит ослушание. — Ты думаешь я шутки с тобой шучу? — Я отрицательно мотнул головой. — Тогда быстро поднимайся и натурально беги. — Я нерешительно привстал с кресла и начал движение к двери спиной вперед, стараясь проследить каждое движение куратора, а то вдруг действительно мог наброситься и покусать. Шаг за шагом я неотрывно смотрела в глаза преподавателя, пытаясь предугадать его следующее движение, но он оставался неподвижным, лишь щёлкнул зубами, стоило мне на мгновение притормозить у входа, залюбовавшись идеальностью этого мужчины. Я уже почти был готов выйти из кабинета, когда решился всё же на еще одно маленькое трепыхание.       — Может не стоит выпускать рыбку, которая так легко попалась в сети? Вдруг она вам еще пригодится, желания исполнять, например… — В считанные секунды, сорвавшись с места так, что даже сдвинулся стол и кресло отъехало, ударившись о стену позади, Купряшин оказался рядом со мной, нависая сверху. Его глаза метали молнии, я был уверена, что вижу их наяву.       — Есть у меня пара-тройка желаний, которые я бы хотел, чтобы ты исполнил, — куратор наклонился ко мне и шептал прямо в ухо, заставляя мои ноги вновь дрожать и подкашиваться, а живот стягиваться в тугой узел, — рыбка моя…       Резкий двойной стук в кабинет и без задержки распахнувшаяся дверь не позволили нам прийти в себя вовремя, когда на пороге стремительным вихрем образовался мой одногруппник, чёрт его подери.       — Староста, ты тут? Там опять он… — Глаза Симонова остановились на нашем с преподавателем парализованном внезапностью изваянии и округлились от сделанных выводов, навеянных однозначностью нашего положения. — Ой…       Действительно «ой», я даже не представлял, что можно было сказать в свое оправдание в такой ситуации. Но был уверен, что мне пригодится достойное оправдание, мне без него могло стать совсем несладко.