Сдвиг

      — Гром — хорошо звучит! — Костя неопределенно скривил губы: ему нравилась звучность прозвища друга, но он был расстроен, что похвастаться тем же не мог. — Мирон — это совсем ни к черту, надо придумать что-то более солидное.       — Прояви фантазию, а то ты сразу в истерику. — Кирилл, зажмурившись и подставив солнечным лучам лицо, раскинул руки на спинку скамейки, на которой они сидели: он, Костя и Олег, теперь постоянно упрашивавший старших ребят брать его с собой.       — А мне можно тоже что-то придумать? — Омега с надеждой посмотрел на друга своего брата, который его всегда защищал и поддерживал.       — Нельзя, слишком ты мелкий еще, — заявил Костя тоном, не терпящим возражений. Олег насупился, почувствовав жжение в глазах, так ему стало обидно. — Да и зачем тебе? Ты ж омега.       — Ну, он же с нами, значит может делать то, что делаем мы. — Кирилл под внимательным взглядом друга помолчал, а потом, достав из кармана джинсов пачку сигарет, проговорил уже чуть тише, но серьёзнее, обращаясь конкретно к Олегу: — Почти всё, но не всё, ладно?       Омега понимающе закивал, соглашаясь, потому как уже принес брату несколько сотен клятв и обязательств, что он может делать и что потом может говорить родителям, а о чем должен умалчивать. Ему хотелось проводить со старшими больше времени, поэтому он был согласен даже больше никогда не плакать, лишь бы его не оставляли дома. Кирилл повертел в руках пачку, открыл ее, протянул другу, вытянувшему две сигареты для них, и убрал обратно в карман, быстренько прикурив им новенькой блестящей зажигалкой. День стоял теплый и безветренный, но Громов, ткнув Костю в бок, всё же отсел чуть дальше от Олега, чтобы не дымить на него.       — А я придумал! — Омега радостно хлопнул в ладоши, расплывшись в счастливой улыбке, ребята обернулись на него ожидая подробностей. — Если ты Гром, то я буду Миром! Мир и Гром! Здорово, да?       — Смотри-ка, Костян, твой шестилетний брат лучше справляется с сокращением вашей фамилии до симпатичных прозвищ, — Кирилл хохотнул. — А то Мирон, Мирон. Учись! — Молодой человек обернулся к Олегу и улыбнулся ему, заговорщически подмигнув. — Ты будешь для всех грозным Миром, когда вырастешь, а сейчас ты милый Мирка. Можно я буду называть тебя так? — Омега согласно закивал, заглядывая в глаза молодому человеку.       — Началось, уже парные прозвища пошли. — Костя снисходительно фыркнул. — Тебе придется его замуж взять, попомни мои слова, а виноват будешь сам.       — Замуж так замуж, да, Мирка? — Озорная улыбка, адресованная маленькому мальчику, навсегда оставила след в его сердце. — Вот вырастешь, поговорим о свадьбе, обязательно поговорим, если захочешь.

***

      Моё пробуждение было каким-то смазанным по ощущениям, всем кроме болевых, которые надрывались диким криком, давая понять, что с моей правой рукой что-то совсем не в порядке. Я разлепил глаза, надеясь окинуть беглым взглядом происходящее, но ничего не увидел. Абсолютно ничего! Я никогда не был таким уж большим трусом, но в этот момент мне захотелось закричать в панике от осознания того, что я, казалось, потерял зрение.       — Мирка, ты в порядке? — Шёпот, раздавшийся рядом с моим ухом, показался мне знакомым. Я попытался пошевелиться, чтобы разобраться, что происходит и почему меня назвали именно так, я же не сошёл с ума, в самом-то деле, правда?       — Ну как он? — Голос раздался откуда-то сверху, заставив меня поднять голову и увидеть несколько силуэтов склонившихся надо мной и кем-то рядом, точнее тем, на ком я лежал, перехваченный для моего же удобства в объятия. Единственный, казалось, минус ситуации был в том, что лежали мы в могиле…       — Кажется, пришёл в себя. — А нет, вот и второй минус — моим героем был Купряшин, которого я чуть было не принял за Грома… — Мир? Не молчи, я уже почувствовал, что ты очнулся. Ты в порядке? Что-то болит?       — Почему ты называешь меня этим чертовым именем?! — Не знаю почему, но я пытался накричать на своего сомогильника шёпотом, боясь, что нас кто-то услышит и узнает, что я сошёл-таки с ума.       — Ну, знаешь ли, я хотел тебе всё объяснить по-человечески, — так же шепотом отвечал мне куратор, — но кто-то сбежал, скрывался от меня черт знает где и теперь выпытывает то, что я не хотел бы рассказывать в таком месте, да еще и на публику.       — Ай! — Я попытался встать на ноги, но оперлся на руку и вскрикнул от боли, рухнув обратно в профессорские объятия.       — Что такое?! — Купряшин тут же попытался прощупать меня на предмет увечий, даже не пытаясь скрыть от меня волнение в голосе. — Где-то болит?       — Рука… — Я с ужасом подумал, что умудрился сломать её, потому как боль была чудовищной.       — Эй, вы там еще долго собрались отдыхать? — Голос Юлика вернул нас к осознанию, что мы хоть и на кладбище, но совершенно не одни. — Братец тут совсем отключился, надо тащить в машину. Вы там еще посидите немного, ладно? Мы скоро вернемся.       — Слушай. — Я хотел было подняться всё-таки на ноги, но, встав, тут же рухнул обратно от острой боли в ноге. Я словно отбил всего себя при этом чертовом падении. — Да что за черт!       — Господи, Олеж, ты как? — Купряшин тут же обнял меня и устроил поудобнее на своих коленях, чуть приподняв меня с земли. Было так темно внизу, что стало страшно: страшно от мысли о том, что лицо человека, пытавшегося мне сейчас облегчить дискомфорт, было чьим-то другим. Меня затрясло от ощущения того, что я совершенно точно сходил с ума, раз поддался на игру своего воображения. Но я мог задать один единственный вопрос, который разрешил бы все мои сомнения… Вопрос, который я никак не мог себе позволить. — Мальчик мой, это я виноват, прости меня. — Мой куратор погладил меня по волосам и поцеловал в висок, приобняв чуть сильнее. — Ты скажи только, где болит, а я сделаю всё, чтобы тебе помочь выбраться отсюда. Как вас вообще угораздило сюда приехать в это время? Скоро уже светать начнет, вы что, до первых солнечных лучей приехали сюда, чтобы устроиться на дневной сон?       — А ты думаешь зачем я сиганул в могилу? Это как раз моя постель. — Несколько мгновений напряжённой тишины, и мы рассмеялись, не сумев сдержаться. — Ну и ветреный же я омега, увидел альфу, сразу в постель затащил.       — Не шути так… — Купряшин с чуть сорвавшимся на хрипотцу голосом был слишком рядом, а после произошедшего между нами прошло еще слишком мало времени, чтобы я остался равнодушен. — Это слишком серьезно для меня. — Я различал лишь общие черты его лица, но захотел зажмуриться покрепче, чтобы отбросить призраков своего прошлого, которых пытался затащить обратно в свою жизнь, и поцеловать Купряшина, хоть это и было самым неподходящим для этого местом, казалось, во всей вселенной.       — А я так и знал, что был прав, что он к нему пристает! — Негодующий голос Антона раздался прямо над нашими головами. — Вам обоим, при всём моем уважении к вам, Михаил Евгеньевич, придется объясниться.       — А ты не мал для таких ультиматумов своему куратору? — Профессор ровным и совершенно спокойным голосом обратился наверх к моему однокурснику. — Я, конечно, сейчас сижу в могиле, но немного позже вылезу и снова буду преподавать твой профильный предмет.       — Можете хоть завалить меня на экзамене, но объясниться придется. — Симонов был непоколебим в своем упрямстве, а мне же стало так стыдно, что я просто сидел и помалкивал, боясь поднять наверх голову.       — Ну, если ты так просишь, то, конечно же, завалю, делов-то. — Купряшин мимолетным движением, пытаясь помочь мне встать на ноги, поцеловал меня в висок. — Но сейчас надо вытащить отсюда Миронова. Да и мне тут, к слову, неуютно.       Сильные руки подхватили меня и подняли, Купряшин старался не причинять мне боли при этом, а потом меня перехватил Антон, вытаскивая на поверхность земли, где, стоило мне там оказаться, мне стало страшно увидеть своего преподавателя, пытавшегося выбраться следом за мной. Рассветные лучи солнца, пробуждаясь, потягивались, отряхиваясь от ночной дрёмы и окрашивая в какие-то более реальные цвета всё происходившее. Я действительно был на кладбище, я действительно был у могилы человека, который был моей первой любовью, которая никак, казалось, не хотела меня отпускать. А в следующий момент я действительно смотрел на человека, который был кем-то другим, наверняка, ведь не могло и быть иначе, но до боли в сердце напоминал мне о потере, с которой я, видимо, так никогда и не смирюсь. По моим щекам текли горячие слёзы, но я почувствовал их лишь в тот момент, когда руки профессора аккуратно начали их стирать с моего лица.