Сдвиг

      — У меня есть два фильма на сегодня, мы можем закутать тебя в два одеяла и посмотреть оба, если захочешь. — Костя теперь каждый вечер звонил мне по дороге с работы, да и старался вернуться домой пораньше, никуда не сворачивая. Он ни разу не спросил, что со мной помимо травм физических, но что-то чувствовал наверняка, в нашем семействе как-то никто не приучился сострадать на словах и тут же пытался откреститься от добрых побуждений, стоило его в этом уличить.       — Интересные? — Мне нравилась эта игра в «Ничего не произошло, я просто здесь отдыхаю».       — Так я не смотрел, не знаю интересные или нет. Но страшные это точно, потому и предлагаю вместо одного одеяла целых два. — Брат хохотнул.       — Мне нравится эта идея.       — И ты даже не спросишь, что за фильмы?       — Удиви меня. — Теперь я засмеялся. Было приятно не быть сломанным хоть немножко.       — Я скоро подъеду уже, жди меня, готовь сменные труселя.       — Если ты так и своих омег кадришь, то я понимаю почему ты до сих пор не в браке.       — Эй, мелкий! Ты за словами следи, а то гипс гипсом, а подзатыльник я отвесить тебе еще в состоянии, придушив в зародыше свою жалость к тебе непутевому.       — Давай-давай! А потом получишь от папы.       — А ты следом, за ябедничество! — Костя довольно растянул слова.       — Я готов пожертвовать собой ради благого дела! — Я даже поднял вверх загипсованную руку почти в революционном призыве, жаль брат не видел и оценить мой пыл не мог. — Вперед на амбразуры! Без тени сомнения!       — Ишь ты, разошёлся он. Ладно, я скоро буду, продолжим взаимные оскорбления при личной встрече.       Я был безумно благодарен брату за отсутствие жалости и чрезмерного оберегания — это могло сломать меня еще сильнее, я бы не выдержал утешений, уверений и прочего эмоционального хлама, которым сопровождается простая человеческая искренняя забота. Костя просто был рядом. Папа заботился по-своему, ворча на мою неуклюжесть и подкладывая по утрам на тарелку сырников, да открывая какие-нибудь вкусности, которые обычно всегда «не трогайте, это на зиму». Я уже ощущал, что скоро мне станет тесной не только одежда, но и гипс, который должны были снять уже через неделю.       Как прошли эти мои недели? Я не знаю… я не разобрался в том, какое же слово могло описать то, что я чувствовал — чувствовал ли вообще? Закрадывались сомнения по этому поводу, пока я стоически мог не проронить ни слезинки в окружении своей семьи, но по ночам, когда слезы приходили без приглашения, без какого-то предупреждения, просто накатывали и вырывались наружу какой-то чудовищной паникой, всем пережитым и почти зализанным ужасом, тогда я понимал, что я жив и всё ещё надломлен. Не знаю, я не мог себе представить, что могло объяснить произошедшее, я не представлял что могло подтолкнуть человека на такой поступок, на всю ту боль, что он обрек испытывать людей, любивших его.       Ладно я, ведь я был совсем ребенком, о котором он и не думал, но его родители — я видел их горе собственными глазами, я видел их слезы и то, как они постарели за одну лишь ночь, принесшую страшную весть. Разбился, не выбрался, сгорел… Через пару лет они уехали, я не видел их с тех пор, но надеялся, что с ними всё в порядке. А сейчас… сейчас я, утихомирив свою эгоистичную тоску, я думал именно о его родителях, ужасаясь, и не мог даже представить хоть на часть, как им пришлось жить с их горем. Я не мог видеть Купряшина… Грома… Я не знал как мне называть этого человека, я не знал кто он такой, кем стал, мне было страшно — от него и за себя. Я не знал хочу ли я его видеть… Нет, хотел, конечно, хотел… но и сомневался в чувствах своего глупого дребезжащего сердца. Я понимал, что мне придется что-то решать, но я не мог, еще не мог.       Я услышал как на кухне просигналили часы, посмотрев на свои наручные, увидел, что уже было восемь вечера, а Костя обычно приезжал намного раньше, в обратном случае — всегда предупреждал меня, что опаздывает, приговаривая что-нибудь из серии «ты, конечно, никогда и не волнуешься о родном брате, но я всё равно даю тебе знать, что задержусь». В этот раз после его слов, что он скоро будет, прошло полтора часа, а самого Кости не было, как и звонка от него. Я внезапно запаниковал, страх парализовал меня и я боялся пошевелиться, чтобы просто дотянуться до телефона и набрать номер — что мне было делать, если бы трубку никто не поднял?       Пересилив своё сумасшедшее волнение я взял в руки телефон и набрал номер брата, надеясь, что не услышу тягучих, пугающих своей пустотой гудков. Мгновение, еще одно и соединение пошло, пронзив меня монотонным бездушным сигналом — хоть бы мелодию какую поставил веселую, но нет же. Дождавшись пока телефон сам сбросил вызов, оставшийся без ответа, я набрал номер повторно, уже покрывшись испариной, как от температуры, такое волнение меня охватило — абонент был вне зоны действия сети и, да, я хотел оставить кучу сообщений на автоответчик, прикрывая за злостью свой липкий, иррациональный ужас. Я сбросил и набрала номер еще, на этот раз гудки пошли, но мой вызов был сброшен на том конце провода. Ах ты засранец! Скидывать меня решил, значит, ну держись! Я, в миг забыв о том, что еще минуту назад ёжился от страха, прищурился и упрямо сжал губы, такое брату я спускать не собирался, решил достать его любой ценой, пусть побесится.       Еще две мои попытки были сброшены, но на третью всё-таки я достучался до брата, но моё «Эй, почему не берёшь трубку?» потонуло в произносимых куда-то в сторону словах, которые показались мне какими-то зловещими, какими-то слишком неправильными, но в то же время чересчур реальными… «Не тебе мне указывать, что делать! Вдруг запереживал он, что кто-то может волноваться»… А следом уже, прежде чем положить трубку, не дождавшись какого-то моего ответа, более близкий голос Кости в трубку отрывисто бросил: «Позже. Всё в порядке. Но я буду позже». Оглушённый своим вдруг невероятно громко забившимся сердцем, я остался сидеть с телефоном прижатым к уху, словно надеялся, что всё услышанное окажется простой ошибкой моей воспаленной фантазии, додумавшей всё за меня без наличия точных фактов. Но телефон молчал, а я продолжал трястись от страха неизвестности.       Спустя тысячи разрушенных нервных клеток и полтора часа напряженного ожидания, я услышал как открывается входная дверь и рванул в коридор, увидев лишь стремительно скрывающуюся фигуру брата за дверью своей комнаты, бросившего мне не оборачиваясь: «ужасы отменяются, мне их хватило сегодня». Я попытался догнать Костю, но дверь закрылась прямо перед моим носом с оглушительным хлопком, чего брат себе никогда не позволял раньше, не в его характере было устраивать такие истерики — что-то определённо случилось и я боялся даже думать о том, что же это могло быть. Я, как мышь, тихонько поскребся в дверь, но Костя, несмотря на то, что в комнате стояла абсолютнейшая тишина и он точно меня слышал, никак не отреагировал на мои действия. Я тихонько постучался, но результат остался тем же — молчание в ответ. Я только хотел позвать брата по имени, как услышала его голос, тихий, но хорошо разбираемый, потому как Костя стоял прямо за дверью.       — Ты всё знал? — Казалось, что из брата вытянули все силы, оставив угасающую жизнь еще на время, совсем ненадолго, на пару фраз, на десяток мыслей.       — Что? — Не знаю, зачем переспросил, не знаю, потому как сразу понял о чем шла речь. Понял, но испугался, разве можно было дать ответ на этот вопрос? Разве можно было вообще говорить вслух об этом?       — Ты всё это время пытался это как-то пережить, да? — Брат еле слышно хмыкнул, а затем дверь открылась. Он стоял на пороге, глаза его были покрасневшими, то ли от злости, то ли от невыплаканных слёз, которые он бы себе никогда не позволил проронить, слишком упрямый для слёз, слишком гордый. — Я думал тебе сердце разбили, а из тебя, оказалось, душу всю вытянули. — Я стоял и боялся пошевелиться, не мог ни подтвердить что-либо, ни опровергнуть, а вдруг это могло сделать еще хуже? Костя тяжело вздохнул, а потом полез за чем-то в карман, и тут я увидел, что его рука разбита в кровь, я, ахнув, потянулся было к ней, но брат, раздраженно цокнув, руку одернул, а потом всё-таки выудил из кармана толстый конверт, протянув его мне. — Я не знаю зачем отдаю его тебе. Я не хочу его тебе отдавать. Но, кажется, ты уже вырос и должен принять это решение сам. — Я взял конверт в руки, быстро, жадно оглядывая его в поисках хоть какой-то отметки, какого-либо росчерка, но бумага была абсолютно чиста, хоть и сильно смята, я видел как сжимал ее в руке брат, я понял, что чудом получил конверт целиком, а не разорванный на мелкое, не собираемое конфетти. — Я так понял, он будет ждать тебя внизу до тех пор пока ты не выйдешь, было бы здорово продержать его там до первых морозов.       — Я… — Я прижал конверт к груди, пытаясь подобрать слова, чтобы хоть как-то оправдаться или объяснить всё брату, но не находила нужных, тех, которые бы помогли.       — Вали уже. — Костя чуть взлохматил мои волосы, криво и как-то болезненно улыбнувшись, и закрыл дверь, не дожидаясь пока я уйду.       У меня в ушах стояли лишь слова: «он будет ждать тебя внизу до тех пор пока ты не выйдешь», выворачивающие мою душу наизнанку настолько сильно, что я чувствовал боль, боль души, над которой так варварски издевались. Я сжимал конверт в руках, не зная стоит ли мне его открыть или же лучше его порвать на мелкие куски, а потом сжечь, сдув горку пепла, чтобы не было возможности передумать и собрать по крупицам то, что там мне пытались сказать. Мне хотелось плакать, но я не мог, внутри было одновременно и пусто и мучительно тесно от захватившего меня смятения чувств. Я не знал, кто принял это решение за меня, но я всё же сделал шаг в сторону двери, в сторону болезненной неизвестности, которая могла либо излечить меня, либо убить окончательно.