Сдвиг

      Я, совсем ничего не обдумав, выскочил из квартиры на лестничную клетку, сжимая в руках конверт. Я разрывался от невозможности решить, что же должен сделать в первую очередь, поэтому вскрывал письмо, уже сбегая вниз по лестнице, и пытался взглядом ухватиться за слова, написанные от руки — то ли незнакомой, то ли родной, — письмо из другого измерения, от несуществующего человека, умершего много лет назад, эдакое послание в бутылке, преодолевшее многие километры и нашедшее именно того, кому предназначалось, вот именно так, волею судьбы. С каждым прочитанным словом я замедлялся, ступая по лестнице уже не так быстро, а в какой-то момент просто остановился и, не глядя, сел на ступеньку совсем недалеко от входной двери в дом. Я не чувствовал холода бетона, я не чувствовал вечерней прохлады, наверняка кусавшей меня, выбежавшего не накинув даже кофты — мне было всё равно, я читал.       Читал и, кажется, плакал, я не знаю, я не был уверен в этом, может это всё было плодом моего воспаленного воображения? Может быть это письмо я сам выдумал себе в горячечном бреду, как и самого Грома, вдруг ни с того, ни с сего вернувшегося в мир живых? Я наверняка просто слишком этого хотел, так сильно, что всё происходящее было лишь сном, пытавшимся утешить меня, помочь забыться в невозможных мечтах.       Я читал и плакал, всё-таки я плакал, я осознал это, когда перестал различать буквы из-за набежавших на глаза слёз, сорвавшихся на бумагу, смазывая слова, которые и довели меня до этого состояния. Хотя ведь виноваты были не слова, боль причиняло то, что они рассказывали мне, то, что это было реальностью, то ли поломавшей кучу жизней, то ли разорвавшей нити судьбы, такие тонкие… Я продолжал плакать, давясь слезами и той историей, что произошла на самом деле, не в кино, которое крутят по кабельному, не в книгах, которые стоят на стендах с популярным чтивом в книжных магазинах. Это было настолько нереально, что без тени сомнения принималось на веру — просто нельзя выдумать такое лишь для того, чтобы объяснить свое отсутствие в одиннадцать лет, свою смерть, свои похороны.       Исписанные мелким аккуратным почерком листы кончились как-то внезапно, словно одновременно прошли целые годы, пока я читал, и лишь мгновение, за которое я не успел осмыслить ничего из написанного. Я узнал, казалось, всё, что мог, кроме единственного ответа на вопрос «как же так?», который не давал мне покоя, мучал, раздражал внутри до каких-то нервных сердечных вибраций, мешавших дышать ровно и соображать ясно. И единственный, кто мог дать мне ответ, находился по ту сторону двери, разделяющей моё самообладание, хоть как-то склеивающей мою треснувшую ровно посередине жизнь. Я поднялся на неверных ногах, смахнул скатывающиеся слёзы и, сделав широкий шаг, потянул дверь на себя, впуская в свою жизнь хаос вместе с прохладой в подъезд.       Я вышел на улицу стремительно, словно сделал прыжок в воду с большой высоты — страшно, вдруг не успеешь набрать воздуха, вдруг его не хватит, вдруг резко запаникуешь в полёте, когда уже нет пути назад, совершенно разучишься плавать, утонешь, не сделав и попытки выбраться на поверхность. Сделал шаг и задохнулся, будто действительно оказался под водой, как ни готовился к встрече, всё равно не смог справиться с паникой, слезами, вот-вот готовыми сорваться на истерику, всё лишь потому что прямо с порога встретилась взглядом с черными, прожигающими моё сердце и ночь глазами…       Купряшин… нет, Кирилл… Гром… Я не знал, кто сидит передо мной, я боялся этого альфу, но меня неудержимо к нему тянуло, как бы в итоге его не звали. Мой профессор поднялся, и фонарь, висевший у входа, осветил его лицо, что заставило меня почти вскрикнуть от неожиданности — вокруг глаз, рта, на скуле наливались кровью синяки. Вот и стала ясна причина разбитой руки брата, только зная, что Костя в драках совершенно не силен, а кроме руки у него ничего не пострадало, я сделал вывод, что Купряшин даже не пытался дать сдачи и просто принимал удар за ударом, как наказание, которое он был готов понести, с которым был согласен. Мне стало так жалко его, так больно вместе с ним, я ничего не мог с собой поделать — хотелось обнять, пожалеть, как маленького, честное слово, так подавлено он выглядел. Чертовы слезы вновь начали собираться на глазах, грозясь вновь превратить меня во всхлипывающую тряпку, не способную самостоятельно прийти в чувства.       Я хотел сделать шаг навстречу, но так и застыл на месте, сжимая в одной руке письмо, а другой постаравшись незаметно избавиться от предательской влаги, отвернувшись в сторону и избегая внимательного взгляда профессора, словно потерявшего всю уверенность.       — Мир? — Тяжелый вздох, словно шел откуда-то со стороны, но оказался моим, я не сдержался и сбился с дыхания, дрожа всем телом, будто меня бил озноб. — Я могу сейчас уйти… но я не хочу. — Я замотал головой отрицательно, боясь вымолвить хоть слово. — Я не знаю, как оправдаться…       — Тебе очень больно? — Мне было очень страшно начинать этот разговор, я любыми способами хотел его избежать.       — Что? — Гром не сразу понял, о чем я его спрашиваю.       — Лицо… — Я свободной рукой указал на свежие синяки. — Очень больно?       — Ничего. — Он усмехнулся, грустно улыбнувшись. — Я заслужил.       — С этим невозможно поспорить. — Моя очередь кривой усмешки, за которой я пытался скрыть своё состояние. Слёзы, никак не собиравшиеся останавливаться, вновь потекли с новой силой, без истерики, просто словно открыли кран и забыли его закрутить. Я потянулся их смахнуть, но за какую-то долю секунды Купряшин оказался возле меня и, аккуратно перехватив мою руку, нежно убрал слёзы, скатывающиеся по щекам.       — Гипс размокнет, если будешь так обильно его орошать. — Я стоял и боялся пошевелиться, а он, обхватив моё лицо обеими руками, большими пальцами гладил меня по щекам, хотя слёзы от волнения уже закончились.       — Тебе же лучше будет, когда я буду лупить тебя им. — Было проще говорить о чем-то неважном, не зная еще как подобраться к главному. Купряшин улыбнулся, одними глазами только, но стало тепло от этого его взгляда, несмотря на то, что лицо его представляло палитру различных оттенков багрового. Я, не отводил глаз, пытаясь понять, что же решило моё глупое сердце, а оно лишь заходилось в бешеной пляске волнения, отбивая каждым ударом вердикт. — Ты изменился…       — Еще бы, твой братец так старался. Я дал ему выпустить пар, кажется, это было необходимо нам обоим. Но акция была разовой, захочет еще раз полезть с кулаками, скручу его в бараний рог, пока не остынет.       — Нет… Ты… — Я пытался подобрать правильные слова, вглядываясь в лицо напротив, пытаясь найти знакомые черты. — Ты изменился…       — Знаешь, говорят, горбатого могила исправит, с толстыми такая штука тоже работает. — Я в ужасе отшатнулся, зажав рот рукой, из которой от неожиданности выпали на землю листы письма.       — Да как ты смеешь! — На мгновение мне захотелось сбежать, провалиться сквозь землю, умереть тут же, на этом самом месте, а потом меня охватила такая злость на Кирилла, на эту его жестокую шутку, что я, хорошенько замахнувшись, ударил его кулаком в грудь. Раз, еще один, еще, пока по моим щекам не потекли горячие и какие-то яростные слёзы. Купряшин не пытался меня остановить, видимо понимая, что всей семейке Мироновых необходимо рукоприкладство, чтобы как-то скрыть свою боль. Я почувствовал какую-то внезапную слабость, не мог больше бить Грома, не мог стоять на ногах, будто из меня выкачали все силы, и я просто вдруг заплакал, так горько, словно всё в моей жизни было кончено, и стал оседать на землю.       — Тише-тише… — Купряшин подхватил меня под руки, не дав разбить себе колени от падения, и, сам сев на землю, усадил меня к себе на колени, гладя по голове и приговаривая что-то утешительное. Я плохо разбирал слова, в ушах стоял жуткий гул от собственных слез и всхлипываний, я уткнулся носом в рубашку, вмиг ставшую мокрой, и цеплялся за нее пальцами, боясь отпустить, боясь, что это всё какой-то дурной сон. Сильные руки обнимали меня, гладили по спине, по волосам — становилось спокойнее в этих объятиях, будто лишь они и способны были помочь мне, излечить меня, но и погубить, хоть я и был сам на это готов. — Мирка мой… любимый мой… Я так тебя люблю, что просто не представляю, что буду делать, если ты меня прогонишь, если не простишь… Я наверное умру уже на самом деле. — Я резко вскинул голову и, перестав всхлипывать, смотрел глаза в глаза, осознавая, что сам не переживу этого. Мгновение и Кирилл наклонился ко мне, нежно коснувшись губами моих, чуть сморщившись от боли, но не остановившись, а словно проверяя можно ли ему позволить себе это, пока я не ответил на этот поцелуй, потянувшись и обняв Купряшина за шею.       — Кхм… — Мы вдвоем с Кириллом вздрогнули, словно застуканные на месте преступления, и чуть не отпрянули друг от друга от неожиданности, лишь в последний момент Гром удержал меня за спину, чтобы я не свалился на холодную землю. Мы так и сидели посреди ночи прямо перед входом в дом, освещенные тусклым фонарем, а возле нас стояла мой папа. — Вам хоть удобно?       — Пап, это не то…       — … что я думаю? Сомнева-а-аюсь… — Папа оглядел нас критическим взглядом, остановив его подольше на лице Купряшина, к этому моменту уже почти лишившемуся глаза, скрытому за отеком. — Я, наверное, должен пригласить вас на чай? — Я подавился воздухом и закашлялся, поднимаясь вместе с Кириллом с земли.       — Я думаю, сегодня не лучший для этого день, ваш старший сын вряд ли будет рад увидеть меня еще раз. — Легким движением руки, словно невзначай, указал на свое лицо мой профессор. — Но, если вы не против, я бы воспользовался вашим приглашением в следующий раз.       — Это Костя тебя так? — Папа удивленно увеличил глаза. — Врёшь!       — Ни в коем разе. — Купряшин чуть улыбнулся.       — А сам он хоть жив там? — Я против воли прыснул со смеху. Папа неодобрительно глянул на меня и покачал головой — намёк был понят, мне пока высовываться было рано. — Ладно, я в дом, если есть желание пообщаться сегодня — милости прошу, хоть познакомимся.       — В следующий раз, если вы не против. Я подготовлюсь и появлюсь в лучшем виде, нежели сейчас. — Купряшин, словно виновато, склонил голову чуть набок, опустив глаза к земле.       — Ну, тогда до встречи. А этого, — кивок в мою сторону, — я забираю. Потом договорите. Сейчас моя очередь.       Я на несколько секунд остановился возле Кирилла, взяв его за руку и пытаясь подобрать какие-то слова, но ничего подходящего не мог найти и просто улыбнулся, а затем обреченно пошёл за папой, стоящему на пороге и многозначительно покашливающему. Мне предстоял долгий разговор, но он меня не пугал, казалось, что у меня появились силы на что угодно.       Пока мы поднимались в квартиру, мне на телефон пришло сообщение: «Ну хотя бы один из Мироновых меня сегодня не поколотил. Считаю, что это добрый знак». На глаза навернулись слезы, но какие-то легкие, принесшие облегчение.