Сдвиг

      — Зачем ты решил меня дразнить? — Я хотел ответить Купряшину какую-то совершеннейшую глупость, но все мысли вылетели из головы разом, как только профессор, стоя позади меня, впился губами в мою кожу на шее, словно оголодавший вампир.       — Я… не… — В голове был лишь шум взбудораженной и разгоряченной крови, ухавшей, закипавшей и мешавшей принимать какие-то последующие решения после последнего, в своем роде фатального.       — Содержательный ответ, одобряю. — Альфа левой рукой обхватил меня, аккуратно прижав мою грудь и вжав меня вплотную к себе, а правой рукой покончил с неприступностью моих джинс, которые сам и застегнул несколькими мгновениями раньше, пытаясь выпроводить меня из кабинета. На секунду мне стало страшно, обратного пути уже не было, когда обувь моя была сброшена, а вся моя одежда покоилась на полу, оставив меня лишь в одних трусах, под которые тут же скользнула настойчивая рука Купряшина. От сильного напряжения, еще не отпустившего меня, мое дыхание сбилось, а ноги подкосились, пригрозив мне неминуемыми синяками, если бы только Гром не удержал меня в крепких объятиях. — Ну нет, Миронов, не надо тут, тебе придется собрать все свои силы в кулак и не прикидываться обессилевшим.       — В кулак? — Голос почти пропал, и мне пришлось прошептать еще более томно, чем я собирался, в тот момент, когда завел свою руку за спину и опустил ее на ширинку профессорских брюк, готовых от натяжения ткани уже пойти по швам. Шумное и словно немного злое шипение раздалось над моим ухом, когда в отместку за моё самоуправство, Купряшин сжал и чуть царапнул напряженный сосок.       — Не я тебя, Миронов, породил, но я-таки тебя прикончу. — Альфа отстранился от меня, не давая мне больше возможности действовать на своё усмотрение, а затем резко развернул к себе и впился в мои губы поцелуем, от которого голова, и без того тяжело соображающая, закружилась, а я не упал лишь придерживаемый сильными руками. — Пока ты не прикончил меня.       — Разве можно убить мертвого? — Я недовольно скривил губы, хотя сам в этот момент и думать ни о чем не мог кроме того, что сейчас этот взбудораженный и раскрученный до предельных нервных оборотов альфа просто сорвется, и тогда я нарвусь на то, чего добивался с таким упорством. Пока я витал невесомым облачком в своих жарких фантазиях, их главный герой огрел меня своей громадной пятерней по нежной коже, скрытой лишь тонкой тканью, заставив меня вскрикнуть от неожиданности. — Эй! За что?       — Я знаю, что виноват, но не надо меня подкалывать на эту тему, да еще… в такой неподходящей обстановке. — Купряшин, снизив голос до сводящего с ума шепота, нежно провел по месту шлепка и пробрался пальцами под край ткани, единственной еще задержавшейся на мне. В помещении, казалось, было холодно, но я совершенно не чувствовал этого, разгоряченный в любимых руках, прижатый к такому желанному телу.       — Я… больше не буду… — В этот момент из меня можно было без труда вытащить даже признание в каком-нибудь зверском убийстве, не применяя пыток, я бы не заметил ничего происходящего вокруг.       — Вот и прекрасно. — Гром снова наклонился ко мне и, прильнув в поцелуе к моим губам, запустил вторую руку под тканьи, сжав мои ягодицы, подхватил меня под них и поднял так, что я обхватил его шею руками, а ноги скрестил у него за спиной. Чёрт, это всё происходило на самом деле. Со мной и действительно в кабинете куратора. Папа, твои надежды на благоразумие сына не оправдались, что-то явно пошло не так.       — Только попытайся снова выпроводить меня из кабинета, тебе не поздоровится! — Мы переместились к профессорскому столу, и я, свалив что-то по пути и явно начав шуметь больше положенного, был уложен на столешницу и почти вжат в нее напористым Купряшиным, которому не понравилось, что я разрываю поцелуй, чтобы что-то сказать.       — Мир, умоляю, заткнись, — Гром это даже не сказал, а прорычал мне в приоткрытый рот, впившись в истерзанные губы с новой силой. Сильные руки сжимали меня, надавливая на талию и придвигая меня к нему плотнее, словно чтобы между нами не было ни миллиметра пространства. Несколько мучительно-сладких мгновений и Купряшин вдруг чуть отстранился от меня, расставив руки по бокам от меня, опираясь на стол, но без возможности отодвинуться дальше, потому как я продолжал крепко обхватывать его ногами и совершенно не собирался ослаблять хватку. Альфа обреченно застонал. — Мир, черт тебя подери, так нельзя, я не могу, это неподходящее место.       — Да будь ты проклят! — Я зло сощурился, а потом, чуть оттолкнув Грома, решительно стянул с себя последнюю часть гардероба, неизвестно как столько времени продержавшуюся на мне в этом кабинете. Оставшись абсолютно нагим, я пристально посмотрел в непроницаемо-черные глаза, убийственный взгляд которых не сулил мне ничего хорошего, а затем, совершенно не представляя что творю, я провел кончиком языка по губам и томно прошептал: — Если ты сейчас ничего не предпримешь, я просто выйду в таком виде в переполненный студентами коридор, кто-нибудь меня да пригреет.       — Зараза. — Купряшин, запустив руку мне в волосы и крепко их перехватив, притянул меня к себе, почти не прикладывая к этому сил — меня не нужно было упрашивать, и, начал целовать меня с каким-то остервенением, заставляя меня плавиться от одних лишь поцелуев. Я потянулся к ремню на брюках, но альфа отодвинулся от меня и буквально в два движения вытащил этот строптивый ремень полностью, после чего погрозил им мне и отбросил в сторону, совершенно не обратив никакого внимания на брякнувшую об пол металлическую пряжку, этим грохотом наверняка сумевшую бы собрать возле кабинета преподавателя половину университета. Да ну и к черту!       Гром щелкнул пуговицей, вернувшись ко мне вплотную, а я, обрадовавшийся и немного смущенный тем, что свет в кабинете нигде не приглушен, был так крепко прижат к профессорской груди и захвачен в новый поцелуй, что понял, что зрелища сегодня никакого не будет. Но не долго мне пришлось печалиться, практически сразу я услышал приглушенный взвизг молнии и тут же почувствовал прикосновение пальцев, помогающих горячему нежному наступлению. Я перестал дышать, ощущая постепенное заполнение, от которого у меня, казалось, поднялось давление и так зашумело в ушах, что кроме стука собственного сердца, как-то почти объёмно пульсировавшего в моем сознании, я ничего не слышал. Гром же, видимо, потеряв какую-то выдержку и терпение, оставив слишком уж приторные нежности, резко вошел в меня так сильно, так глубоко, что, если бы не его поцелуй, перекрывающий доступ каким-либо звукам, что могли сорваться с моих губ, я наверняка бы закричал. Не от боли, а от полноты ощущений собственного счастья, душившего меня в этот момент нашей близости.       Рывок за рывком, толчок за толчком, Купряшин заставлял меня неистово биться под ним, как в агонии, впитывая каждое касание, каждую вибрацию наших тел, вытягивающее все физические силы напряжение, охватившее нас каким-то общим спазмом. Мне казалось, что еще немного и я просто отключусь от переизбытка удовольствия, но Гром был неумолим и, не щадя меня, продолжал вбиваться в мое раскинувшееся перед ним на его собственном столе обнаженное, измученное лаской тело. Рывок, еще один, и тут меня накрыла с головой волна сметающего всё на своем пути наслаждения. Я запрокинул голову назад и прикусил собственную ладошку лишь бы не закричать, сдержаться.       Только невнятное мычание давало знать, что я остался в сознании, не отключился, не улетел, остался здесь совершенно живой. Оно и Купряшин, что вышел из меня почти на всю длину и вонзившийся с новой силой, решив, что никакие поблажки и перерывы мне не полагаются за моё плохое поведение. Я почти взвыл от этого внезапного движения, схватившись за воротник рубашки Грома притянув его к себе и почти до крови укусив его в каком-то сумасшедшем поцелуе, больше похожем на мольбу, мольбу о пощаде, о продолжении… Я забывал на какие-то мгновения дышать, я мог лишь впитывать в себя все ощущения, что мне дарились, всю нежность, что смешавшись с диким желанием плескалась в глазах, что не отводили от меня взгляда, прожигая насквозь. Хотелось раствориться в этом мгновении, остановить его и навсегда остаться в нем, отбросив всё ненужное и неважное кроме нас двоих.       Купряшин ускорил темп, сжимая меня в своих объятиях, и, выбивая из меня рваное, хриплое дыхание, сам достиг пика наслаждения, вовремя успев выйти из меня. Тяжело дыша, совершенно мокрые от нашего сумасшедшего забега мы вцепились друг в друга крепкими объятиями, поцелуями, которые приходилось прерывать, чтобы восстановить дыхание, мы никак не могли отпустить друг друга, словно не насытились, словно даже не начали друг друга изучать.       Чуть придя в себя, Купряшин, поправив свою одежду, что впервые не выглядела безупречно на нем, смятая в порыве нашей страсти, отошел от меня, нехотя выпуская из своих объятий, и поднял мою одежду, помогая мне всю её быстренько надеть, чтобы я не умудрился простудиться в не сильно и отапливаемом помещении, что совершенно отошло на задний план в моей голове. Я уже почти полностью облачился в костюм приличного студента и сидел уже в одежде на столе, когда Гром опустился на колени, чтобы помочь мне с шнуровкой на обуви.       — Ну что, а теперь поедем знакомиться с папенькой? — Хитрый прищур и лукавая улыбка.       — Ну, Михаил Евгеньевич, если вы не боитесь гнева праведного и веника хлесткого. — Я улыбался в ответ.       — А что же, расклад только такой? — Немного серьезной озабоченности во взгляде.       — Мой собственный профессор в ухажёрах окажется не столь шокирующим, как человек, на похоронах которого он держал своего сына за руку. — Кривая дрогнувшая улыбка. Гром поднялся с колен и приблизился ко мне, нежно целуя меня и обнимая.       — Всё будет хорошо, Мир. Теперь у нас всё будет хорошо. Я позабочусь об этом.       — Я знаю. — Я верил каждому его слову, потому что чувствовал искренность его сердца в обход тех слов, что он произносил. Я знал, что у нас действительно всё будет хорошо. Я был счастлив.