Сдвиг

      — Я скучал. — Доступ к кислороду мне был почти полностью перекрыт настойчивыми, какими-то голодными поцелуями, сквозь которые Купряшин как-то умудрился еще что-то говорить. Мастерство, мать его. Я неразборчиво попытался промычать в ответ что-то нетерпеливыми интонациями, призывая своего недоделанного куратора заткнуться и не тратить время на слова — поговорить ещё успели бы, в этот же момент мне было важна лишь наша такая жадная до касаний встреча. — Мир, если ты не придержишь коней, — я оторвался от поцелуев и внимательно посмотрел на Грома, он выглядел слишком серьёзно и даже словно опасно, — то я тоже не смогу.       — А ну и к черту! — Я сам подался навстречу новой порции ласк, выбив своим напором сдавленный, рваный вздох из моего мучителя, ставшего на какое-то мгновение наконец-то моей жертвой. Эта чертова охота удалась!       Руки Купряшина чуть сжали мои плечи, прижимая меня ближе к себе, в то время, когда мои пальцы уже вытаскивали рубашку из брюк, открывая мне доступ к такому желанному телу, хозяин которого зашипел от ледяных прикосновений, но меня это мало волновало, эти страдания уж он сможет пережить.       — Несносный мальчишка, есть в тебе хоть капля благоразумия? — Я отрицательно мотнул головой, и меня тут же ухватили за талию и в два шага переместили к профессорскому столу, приземлившись на который я, кажется, свалил что-то на пол.       Я продолжил попытки расстегнуть рубашку, но она, словно неприступный ров на пути к осажденной крепости, не поддавалась мне, Купряшину срочно нужно было перейти на нормальную человеческую одежду, которую хотя бы можно быстренько снять. Я не решился дернуть за полы рубашки в стороны, чтобы пуговицы разлетелись по кабинету, хотя мне на мгновение и захотелось посмотреть, как это невозмутимое создание сможет с его обычным непробиваемым выражением лица покинуть университет в таком виде. Но все мои мысли вышибло разом, когда бросив мои губы, Гром впился в мою шею, забравшись в этот момент под мою кофту и обняв меня без мешающей нежным касаниям ткани, а руки его в отличие от моих были невероятно теплыми, такими, что захотелось, чтобы обнимал крепче, прижимал ближе. Сумасшествие, форменное сумасшествие. Я попытался совладать с ремнем на брюках Купряшина, но у меня ничего не вышло, поэтому я со злости схватилась за пуговицу на собственных джинсах, черт бы их побрал. Неужели не мог хоть раз в жизни надеть какую-нибудь одежду пошире? Я попытался сдернуть с себя джинсы, начав ерзать на столе, чем отвлек профессора от досконального изучения линии моей шеи.       — Ну нет! — Купряшин почти взвился от моих действий и дёрнул мои штаны обратно наверх, сорвав с моих губ вздох разочарования, я-то не собирался оставаться в одежде, что, как оказалось, шло вразрез с планами куратора. — Имей же совесть, Миронов!       — Или что? — Я с каким-то азартом вскинул подбородок, уверенно взглянув в абсолютно черные глаза, в которые меня неумолимо затягивало.       В кабинет внезапно постучали, что заставило меня испуганно дернуться и попытаться инстинктивно отпрянуть в сторону от Купряшина, хоть я и помнил, что дверь заперта и никто бы не смог зайти внутрь и застать нас в такой недвусмысленной ситуации с моими ногами почти обвившими талию профессора. Еще стук, уже настойчивее, «Михаил Евгеньевич, вы на месте?». Гром вдруг коварно улыбнулся и, чуть закусив свою нижнюю губу, приблизился ко мне, прошептав на ухо:       — Или пожалеешь… — Резким движением куратор чуть сдернул с меня сопротивляющейся джинсы и запустил руку в них, пробравшись сразу под ткань нижнего белья, чем заставил меня шумно вдохнуть от неожиданной и такой стремительной ласки, плавясь под убийственным взглядом моего соблазнителя. Я попался в собственную ловушку, а любая попытка отодвинуться лишь усугубляла движения длинных профессорских пальцев.       Стук в дверь повторился, а я уже с мольбой в глазах смотрел на истязающего меня Купряшина, получавшего от этого, казалось, еще большее удовольствие, чем я сам. Чудовище, какое же чудовище… «Михаил Евгеньевич, я по поводу темы курсовой». Я снова дернулся, незванный гость не собирался уходить, так же как не собирался останавливаться в своих сладких пытках сам Купряшин. Я боялся, что не сдержу в себе стоны, срывающиеся с губ, что раскрою наше местонахождение, что нас застанут, что это будет просто ужасно для нас обоих, что Гром, как мой преподаватель пострадает намного сильнее, но в голове не задерживалось ни единой мысли, пока убыстряющиеся движения проворных нежных пальцев сводили меня с ума.       «Странно, его машина еще здесь». Еще одна попытка достучаться до профессора и проверочный рывок за ручку двери. Боже, храни Купряшина с его предусмотрительностью… Но хоть я и понимал, что дверь в кабинет закрыта, но страх быть подловленным в объятиях куратора был сильнее, и я всё же дернулся опять на профессорском столе. Но его законный владелец был против моего самоуправства и, перехватив меня другой рукой за талию, прижал ближе к себе и, нависнув надо мной буквально в нескольких миллиметрах от лица, не отрывая взгляда от меня, изменил положение своих пальцев, вводя их внутрь. Я хотел умереть… Умереть и воскреснуть, чтобы вновь испытывать эти ласки, чтобы растворяться в этом взгляде, полном желания. Чертов Купряшин, как же я ненавидел его и любил одновременно в этот момент, пытаясь как-то увернуться от настойчивых пальцев, проникающих в меня и ускоряющих темп, заставляя меня, сжав изо всех сил губы, сдерживать рвущиеся стоны, грозящие перерасти уже в крики какой-то сладкой агонии.       «Приходи позже, у нас тут очередь с этими курсовыми. Я следующий иду. Надо заранее договариваться с куратором, а не приходить, когда захочется». Голос Симонова, раздавшийся прямо за дверью, напугал меня еще сильнее, заставив от страха распахнуть рот, когда в этот момент Купряшин ускорил темп своих пыток, заставив меня не сдержаться и закричать, но успел перехватить мои крики, задушив их настойчивым поцелуем, не прекращая издеваться над моим напряженным от ласк телом.       Шум удаляющихся шагов за дверью дал понять, что мой одногруппник выпроводил нежелательного гостя, но я никак не мог расслабиться от мысли, что сам друг всё ещё оставался за дверью, когда в этот момент раздался его разборчивый шепот. «Эй голубки, не благодарите». Я дернулся в ужасе от этого обращения Симонова к нам, но Купряшин был настойчив и неумолим, и я, задыхаясь от движений его пальцев и от его жадных поцелуев, пытался не рассыпаться от напряжения в пепел, сгорев дотла в одно мгновение. «Но продолжайте вести себя и дальше так тихо». Антон даже не попытался скрыть смешок в голосе, а Гром, словно порвались какие-то невидимые нити, сдерживающие его руки, вознамерился убить меня тем напряжением, что сковало всё моё тело и грозило разорваться сумасшедшей силы взрывом, что поглотил бы нас, не оставив шанса на спасение. Я, атакуемый пальцами Купряшина, на миг замер, вытянувшись от напряжения в тугую струну, после чего меня словно сломало силой удовольствия, которое меня растворило в этой какой-то совсем нереальной действительности, в этих жестоких, но таких нежных руках. Я, словно устав от борьбы и наслаждения, не мог найти в себе сил даже просто пошевелить руками, по телу еще пробегала крупная дрожь, ноги, совсем ватные, безвольно свисали вниз со стола. Гром же нежно целовал меня, сбиваясь от своего собственного тяжелого дыхания. Я не знал каких сил ему стоило сдерживаться самому и не повалить меня спиной на стол, но мысль об этом меня не только не пугала, но и, казалось, заводила еще сильнее, снова распаляя желание. Я понял, что должен была любым способом заставить Купряшина сдаться.       — Тебе нужно срочно отсюда бежать… — Голос куратора звучал глухо, немного пугающе, но чертовски возбуждающе.       — Я не хочу, — я попытался возразить, но губы профессора накрыли мои, не дав мне сказать больше ни слова.       — Это не обсуждается. — Купряшин одним резким движением дёрнул мои джинсы наверх, на их законное место, и дрожащими пальцами, но всё равно уверенно застегнул молнию и пуговицу на них, шлепнув меня по рукам, когда я попытался воспротивиться этому действию. — Лучше беги отсюда. Как можно быстрей беги. — Я хотел было не дать Грому начать выгонять меня из кабинета, но тот, стянув меня со стола и поставив на неверные, еще подгибающиеся ноги, глухо рыкнул, так, что я понял, что играюсь с огнем, не слушаясь его: — Живо!       Я, поправив сбившуюся кофту и боясь поднять взгляд на Купряшина, рванул к двери, возле которой подобрал свою брошенную сумку, поздно сообразив в какой провокационной позе предстала в этот момент перед куратором. Не разогнувшись, я обернулся и проследил за словно почерневшим еще сильнее взглядом, который без каких-либо действий со стороны Грома просто изнасиловал меня морально.       — Упс… — Не знаю, что на меня нашло, но что-то словно щелкнуло у меня в голове, и я медленно выпрямился, оставаясь спиной к профессору, после чего быстро стянул с себя кофту, оставшись наполовину раздетым прежде, чем меня могли остановить. Руки Купряшина легли на мою талию.       — Сумасшедший… Надо было бежать, пока я давал такую возможность…