Aftermath

Окружающая действительность принимала очертания лета. Воздух пах уже не молодой кисловатой порослью, а разбухшей душистой зеленью; солнце не гладило, едва касаясь, своих поднадзорных, но палило страстно; город оголял всё больше кожи; ночь со своими звёздами и неуютной прохладой мельчали и ёжились под натиском света. «Былое упоительней грядущего», и каждый человек хоть однажды испытывал нестерпимое желание вернуть прошлое и пережить что-то вновь. Создавать новые воспоминания и ковать своё счастье в моменте труднее, чем жить уже случившимся. Искать любовь там, где когда-то случилось ей вспыхнуть, отрадней, чем метаться в поисках другой, неизвестной любви. Они сжились довольно тихо и мирно, только иногда вылезали, но тут же прятались взаимные претензии, которые никак не улучшали отношения, а лишь сгущали тучи над их семейным гнёздышком и обещали скорый нешуточный разлад. Проблема-то вся была в том, что, возродив «любовь», они возродили и тень её: контроль, зависть, ревность, непринятие и другие аспекты, которые нуждались бы в проработке, если бы не были тем, что и связывало их. Одному было в радость заставлять ревновать и чувствовать себя самым нужным – другой любил выслушивать разнообразные придирки и наслаждаться каким-то странным чувством приятной оскорблённости; один делал всё, что, он знал, причинит боль – другой терпел и смаковал каждую секунду этого страдания; один всё ломал и резал крылья – другой делал назло. — Я тебе говорю, что такое никому не нужно, – как-то объяснял Каспер, когда речь в очередной раз зашла о творчестве Йоханнеса. – Ты хочешь в шоу-бизнес, по-взрослому, или дальше гнать свою самодеятельность? Ты либо принимаешь правила, либо идёшь на***. Здесь всё серьёзно. — Где «здесь»? Я к шоу-бизнесу в сто раз ближе, чем ты. — Так и занимайся этим сам тогда! Зачем приходишь, если не прислушиваешься? — Я не за советами прихожу, заносчивый ты выродок, – закипал Йоханнес. Его нервы так истончились за последние пару недель, что и без того не очень свойственное ему терпение напрочь покидало его при первом же раздражении. — Это кто ещё заносчивый? – голос начинал повышаться. – Сейчас ты должен снять корону, заткнуться, сосредоточиться и начать пахать, иначе станешь никому не нужным, как десятки победителей величайшего конкурса до тебя. — Боже… – он пытался остудить себя глубокими вздохами и возведением глаз кверху, но толку было мало. – Если ты сейчас же не заткнёшься, я клянусь, я проломлю тебе череп. — Вот мы и дожили до угроз, – ухмыльнулся Каспер. – И, заметь, даже не я это начал. — Чмо болотное, – вполголоса. — Как дитё малое, ей-богу. — Да заткнись ты уже, как ты меня достал! – и здесь он выбежал из комнаты, из квартиры, из дома и отправился шататься по улицам Вены – ждать, когда гнев выведется из его организма. Где-то в самом центре груди что-то тихо рвалось и отдавало эхом в каждой клетке тела, а голова дымилась, как жидкий азот, и глушила каждую вспархивающую мысль немым криком. «Как же так всё у нас с тобой?» Вспышка за вспышкой, скандал за скандалом, и ненависть, нетерпимость так и льются по жилам, витают в воздухе, но они, как звёзды, неуловимы – уловим лишь след этих выедающих состояний: агрессия, ссоры, а потом пустота, которая заполняется новым воссоединением, излиянием чувств, страстной любовью, а затем снова стычка, всплеск, ругань и всё это по новой, раз за разом. Ты его любишь, и ты его ненавидишь. Ты хочешь впитать в себя каждую его частичку – ты хочешь набело забыть его. Ты хочешь прижаться к нему – ты хочешь быть так далеко от него, насколько это возможно. Бездарная связь, ужасное чувство, но куда от него уйдёшь? Истинно наркотик, зависимость, которую к тому же ясно осознаёшь, но ничего с ней не делаешь, ибо знаешь, что без неё не протянешь и дня. Однажды удалось избавиться. Было лето, такое же, как теперь, только пара наша была несколько моложе и наивнее да состояла в довольно крупной компании, которая то и дело выбиралась, что называется, оттянуться. Одна из таких оттяжек имела быть в частном доме какого-то известного в определённых кругах студента, определённым образом знакомого с одной из участниц компании. Дом был не очень большой и роскошный, но достаточный для плотного размещения пары сотен человек, приличный, аккуратный и уютный, что, конечно, было уничтожено в первый час празднества. Вечеринка была зверская, почти как в фильме «Проект Х»: шум, крики, музыка, океаны напитков, полу-оргии и, в качестве гвоздя программы, фритредерство в отношении некоторого рода веществ, о которых не будем упоминать в подробностях ради законопристойности нашей истории. Вообще говоря, данный товарооборот и был основной целью сбора: продавцов и покупателей сманили туда, предоставив широкие возможности для торговли, а веселье и развлечения были только прикрытием, но опять-таки не будем сильно вдаваться в эти безнравственности. Кто-то из соседей вызвал полицию, пожаловавшись на сильный шум и пьяных подростков, снующих под окнами. Так совпало, что в этот момент Каспер Фогель в гордом одиночестве вышел проветриться и пройтись по пустой дороге ночного посёлка. Он отошёл довольно далеко от дома, так что был в полной тишине, когда из-за поворота показалась крадущаяся полицейская машина. Она остановилась, окно приспустилось, и плотный мужчина сонным голосом осведомился: — Здравствуйте, вы тут живёте? Где-то здесь какая-то очень буйная вечеринка… — Да, очень буйная! – резво закивал Каспер. – Меня вот разбудили, черти проклятые, пошёл прогуляться где потише, а то невозможно… И знаете что? Там продают наркотики… Детям… Я из окна видел, прямо в открытую. Разберитесь с ними, пожалуйста, это ведь ужас… Мужчина поблагодарил своего славного информатора и вместе с напарником поехал разбираться. А Каспер, до безобразия довольный своим выступлением, закурил где-то украденную сигаретку, расправил плечи и с улыбкой продолжил свой променад – в общем говоря, смылся. Тем временем сокомандники его оставались в злосчастном доме, и, когда к нему прибыл известный нам наряд полиции, который настоял на более детальном осмотре территории и её обитателей, были несколько ошарашены как самой процедурой, так и тем, что их бесценный друг куда-то запропастился. Но в суете и хаосе это оставили и сосредоточились на том, что вообще-то может случиться решётка. Их увезли вместе с виновными. Многим удалось сбежать из дома, но кого-то всё-таки прижали, хотя и быстро отпустили, потому что ничего не знали и ни в себе, ни при себе не имели. Гораздо интереснее было узнать все слухи, а потом и подтверждённые кем-то данные о роли так и не вышедшего на контакт Фогеля, который, когда нагулялся бог знает где и с кем, недолго сопротивлялся и, немного смутившись, признался в своей шутейке и великодушно позволил решать его судьбу в отношении этой дружбы. Коллективно было принято решение порвать с ним связь. Тогда была веская, всем известная причина и к тому же давление сообщества, которое отказалось бы и от него, продолжи он общаться с предателем. Если бы теперь свершилась бы какая-нибудь такая причина, если бы он и теперь вытворил что-нибудь неоспоримо ужасное, чтобы можно было без сомнений порвать с ним… Но он ничего такого не делал, только капал на мозги… Раскат грома. Йоханнес и не заметил, как небо затянулось тучами и ранне-июньский бриз сменился на тяжёлый, шквалистый ветер. Собирался дождь, нужно было подыскать укрытие или сразу бежать домой (до него было пару километров). Но вдруг средь однотонных расфокусированных лиц прохожих забрезжило другое, не серое лицо. Маленькие востренькие глаза стального цвета смотрели точно на него, не как другие – хмуро, безразлично, но ясно, уверенно и с явным намерением подойти и что-то сказать. Так и произошло. Приятный на вид, хоть и несколько забитый и худощавый парень (скорее юноша или даже мальчик) лет семнадцати подошёл к Йоханнесу, чем заставил того замедлиться и остановиться. Жёсткие волосы цвета ржи штормились во все стороны, едва заметный румянец поигрывал на его бледном лице, он весь светился, и губы его выражали того рода улыбку, которую не можешь сдержать, которая кажется глупой и неуместной, но на деле представляет собой самое очаровательное, что есть в арсенале человеческой мимики. Мальчик неловко переступал с ноги на ногу, но говорил громко и твёрдо: — Привет, Йоханнес! Я очень рад, что встретил тебя! Можно, пожалуйста, автограф и фото? – они проделали эти операции. – Спасибо! Слушай, я всегда хотел сказать тебе… Можно скажу кое-что личное? — Конечно, говори. — Ты очень мне помог своей песней и своими выступлениями. Я долго состоял в нездоровых отношениях, но я никак не мог уйти, я был словно привязан к нему, и, что бы он со мной ни делал, всего этого не было достаточно, чтобы уйти и освободиться: ни словесные унижения, ни подлые попытки поссорить меня с семьёй, ни даже насилие, сексуальное и физическое. Казалось, что, убей он кого-нибудь из моих близких или доведи он меня до комы, очнувшись, я бы всё равно простил его и остался бы с ним – настолько сильна была эта любовь, как я тогда её именовал. Но тут пришёл ты, твоя великая песня и проникновенный вокал. Я влюбился в них с первой секунды, слушал каждый день почти нон-стоп и с каждым разом всё глубже проникал в эти строки, их смысл, старался всем разумом понять и всем сердцем прочувствовать, что же ты хотел выразить. Это было мантрой, гипнозом, внушением, и наконец я всем своим существом осознал: это не любовь. Точнее, именно что «напрасная», «растраченная», «разрушительная», «убитая»… Мне кажется, что я тебя понял. Мне стало очень жаль себя и свои искренние чувства. Я подумал: «Почему я так люблю его, все свои силы и всё своё время отдаю этим отношениям (меня чуть из школы не выпнули, но у меня отец большая шишка в системе образования), почему я его едва на руках не ношу, позволяю вытворять с собой вещи, о которых и вспомнить страшно, почему я оправдываю, защищаю его перед всем своим окружением, обеляю его в своей голове – ради чего это всё? Чтобы что? Есть ли хоть одна адекватная причина терпеть это, медленно убивая себя? Любовь? Её нет. Это иллюзия, это только в моём воображении, в призрачном образе этого человека, что закрепился в моём сознании и никак не поддаётся корректировкам действительности. А действительность такова, что это монстр, и я оказался запертым с ним в одной клетке. Вот только клетка была лишь в моей голове, да и дверь всегда была открыта. И я понял, что мне нужно бежать. Йоханнес тоже понял, что ему нужно бежать. Разгорался дождь, на горизонте небо окрасилось в зловещий тёмно-сизый цвет. Безумие обиды, горя и рвущей тело боли подступали всё ближе. Что-то должно было взорваться, непременно и непоправимо. — В общем благодаря тебе я ушёл от этого тирана. Я пожизненно тебе благодарен, я бы погиб, если бы не ты. Спасибо тебе! Прости, что так много слов. Но теперь ты знаешь, что спас человека и, наверняка, не одного меня. Спасибо, Йоханнес, ты очень талантливый и прекрасный человек. Всё, не хочу тебя больше задерживать — Всё в порядке! – он имел вид потерянный, хотя и старался держаться приветливо. – Спасибо тебе, что поделился своей историей! Ты не поверишь, но она мне тоже очень помогла. — Неужели? – изумился мальчик. — Да… Как тебя зовут? — Йозеф. — «Бог воздаст…» Спасибо, Йозеф! Я счастлив, что моё творчество так благостно на тебя повлияло. Наверное, это и есть то, ради чего я занимаюсь музыкой. Береги себя, помни обо всём, что ты сегодня мне рассказал и никогда не позволяй истории повториться. Мы достойны только настоящей любви! — Да! — А теперь мне надо идти – есть одно дело, отпустишь меня? — Конечно, беги. Они тепло обнялись и разлетелись, каждый думая о своём. Дождь уже накрапывал в приличном темпе и обещал скорое обращение в ливень. Йоханнес срывался на бег и укрывался, насколько это было возможно, руками. Он парил легко и свободно, словно сбросил с себя уже приросший и привычный, но от этого не менее тяжёлый груз. Разговор с поклонником распахнул бывшую замурованной дверь для откровений, прозрений и совершенно новых ощущений. Он вдруг почувствовал такую нежную, жалостливую и пронзительную любовь к себе, он так растрогался и разволновался, что уже неясно было, это небесная вода ручьями стекает по его лицу или это струится нескончаемый поток освободительных слёз (вполне вероятно, было и то, и другое). Однако, когда он добежал до дома, насквозь мокрый, он был исполнен твёрдого намерения со всем этим покончить. — Закончится дождь, и ты выйдешь из этого дома навсегда, – с такими словами он вошёл в прихожую и стал непринуждённо снимать с себя и кидать в стирку мокрые, липнущие к телу вещи. — Не понял?! — Сейчас закончится ё***ый дождь, и ты н***й выйдешь из этого дома навсегда! – глубоко извиняемся перед читателем за обилие непотребной лексики: мы приводим этот важнейший диалог дословно. — Что опять случилось у нашей милой истерички? – он показался в дверях ванной, на вид был ничего. Йоханнес обернулся и без крупинки страха в глазах и в голосе проговорил: — Мы расстаёмся сию минуту и на веки вечные. Я тебя не люблю, и ты меня тем более. Мы только душим друг друга и лишаем счастливой жизни, которой, не знаю, как ты, но я очень достоин. С меня хватит. Никаких возражений не приму. Никаких. — Всё же было нормально? Ну, как обычно. — Нет, Каспер, ненормально. И наше «обычно» – это страшный сон «нормально». Мне очень жаль тебя за то, что ты этого не понимаешь. — И сколько ты без меня протянешь? Неделю? Две? — Без тирании легко и сполна проживу целую жизнь. — Но есть ведь не только это. Ты всегда на всё смотришь однобоко, тоннельно, как ребёнок. Мы не только ругаемся и досаждаем друг другу. Между нами есть чувства, связь, страсть… – он медленно приблизился к подрагивающему от холода Йоханнесу и посмотрел на него самым томным своим взглядом. – Разве тебе не будет этого не хватать?.. Они стояли на расстоянии ладони, но возбуждающее тепло рождалось меж них, как электроток. Наэлектризованные тела притягивались друг к другу, каждый вдох и каждый выдох ощущались кожей партнёра и были отчётливо слышны в гудящей тишине ванной комнаты. Неужели одного этого достаточно, чтобы сломить его решимость и вернуть контроль? И он прекрасно понимал, что если сдастся сейчас, то падёт безвозвратно и уже, возможно, никогда не выберется из-под гнёта своего убийцы, но и своего самого сладкого искусителя. Соблазн был колоссальнейший. Йоханнес пристально смотрел в хрустальные глаза напротив и всё старался понять, что же они скрывают, что выражают, о чём говорят. Они казались такими далёкими и холодными, что в них почти нельзя было узнать того игривого, беспечного и живенького мальчишку с не сходящей с уст улыбкой, для которого вся жизнь – игра и развлечение, который ни о чём не переживает и не ищет тесных связей, который сам по себе, со всеми и ни с кем, никому ничего не должен, ничем не обязан, вечно всем доволен, а особливо – собой. Теперь это был другой человек: цельный, сложный и, почему-то хочется сказать, несчастный. Дуновение неуловимой печали пробивалось сквозь толстую кожу мнимой самодостаточности и задумчивости, словно блеск звёзд, проступающий через густеющую массу низких облаков. Какая-то неведомая боль терзала его сердце, внутри он корчился, мучился, кричал, но эти крики обрывались там, в темнице самообмана и бесчувствия, где целую вечность была заперта душа, и ни одно её слово, ни одно колыхание и ни одна слеза великого отчаяния – совсем ничего, даже эхо не доносилось из-за хладных каменных стен этого жуткого места. Его было жаль. Заложник своего социального образа, он так и не познал настоящей любви, заботы, сострадания, но Йоханнес искренне сострадал и желал ему когда-нибудь очиститься и дополучить всё это. Когда-нибудь, но уже без него. — Пропусти… – и он юркнул в дверной проём, после чего направился в спальню и накинул футболку с небесным принтом. Каспер развернулся и опёрся о раму, с огромнейшим недоумением и разочарованием посмотрев на, кажется, уже бывшего партнёра. — Значит, всё? – голос звучал сдавленно, неестественно. — Всё, – этот голос был сильным и непоколебимым. — Ты уверен? — Я уверен. Тяжёлый вздох, грузная поступь… — Если вдруг опомнишься и передумаешь… Потому что, в конце концов… Я тебя… Йоханнес оглянулся и ожесточённо уставился на него. — Дождь перестал, – похоронным тоном отчеканил он. – Пожалуйста, уходи. Дверь захлопнулась, выглянуло солнце. *** Тур, концерты, овации, автографы и всё-всё-всё, что полагается восходящей звезде. Шоу в Вене – прекрасная жирная точка для этого двухмесячного марафона, выжавшего все соки, но влившего столько же и немного больше. Всё шло как нельзя лучше и близилось к финалу. Специально для венской публики был подготовлен сюрприз – презентация новой песни, которая создавалась на протяжении тура, вбирая в себя по частичке стран Европы: романтизм Франции, эмоциональность Италии, аутентичность Испании, честность Германии и далее по списку. Йоханнес рассказывал: — Это самое личное, что я когда-либо писал. Я очень надеюсь, что человек, который вдохновил меня на это, не побоюсь этого слова, произведение, сегодня находится здесь. Спасибо тебе. А вам, всем, кто меня слышит, хочу сказать одно: любовь – это не боль и никогда не должна ею быть. Не причиняйте боль другим и не позволяйте другим причинять её вам. Давайте нести свет в этот мир! Он и без нас очень злой и сложный. Давайте будем добрее! И давайте любить! По-настоящему. Итак, «Джаспер»… В толпе мелькало красное от слёз худенькое лицо. Жёсткие волосы цвета ржи заметно подросли и теперь вырисовывались в элегантное мужское каре. Маленькие серые глаза не отрывались от сцены, а их обладатель расталкивал толпу длинными тонкими руками, в одной из которых светился аккуратный букет ярко-синих ирисов. Он пробился-таки к самому подножию сцены и в ожидании уставился на своего кумира. Тот заметил его и еле сдержал порыв дружеского смеха, подбежал, принял дар и, обнимая, шепнул: «Спасибо». Они обменялись многозначительными взглядами и вернулись на свои законные места, а ирисы в тот же вечер были доставлены в обитель артиста и размещены в самом её центре. Мы говорили, что цветы вянут – так и есть. Но, может, их волшебная спасительная красота стоит того? Решайте сами, милые читатели, нужны ли вам цветы в ваших домах. Мы, если что, не совсем о настоящих цветах.