Aftermath

Двадцатилетний Каспер Фогель был из тех, кто жил буйно и активно и был известен в довольно обширных кругах, да только, если спросишь какого угодно представителя этих кругов, каков же в сути своей был этот Каспер, никто не сможет ничего вразумительного ответить, если вообще вспомнит, кто это. Его звали на все вечеринки, с лёгкой даже гордостью фотографировались с ним и выкладывали во все социальные сети, не стеснялись давать ему прозвища: девушки – нежные и умильные (вроде Касси или Фогги), парни – по-доброму шутливые (например, Джек, в честь знаменитого согревающего напитка, в питье которого Каспер был великий мастер), в целом его любили и с упоением ждали на каждом кутеже, да и в повседневности искали его компании: с ним всегда было приятно пошутить и посмеяться, поболтать и пофлиртовать (и девочкам, и мальчикам) – словом, человек он был компанейский, лёгкий и до крайности обаятельный. Более всего, конечно, любили слушать его «пьяные» истории: рассказывал он их с жаром, артистично, словно зачитывал прозу авторства гениального драматурга. Так, однажды, в выпускном классе старшей школы, в каком-то питейном заведении он присел на уши какому-то представительному на вид мужчине и каким-то образом (оба, естественно, были довольно пьяные) уговорил его оплатить ему спонтанное путешествие в Париж. Билеты были куплены, и в следующие выходные, сказав родителям, что проведёт их в гостях у друга, один-одинёшенек улетел во Францию и два дня веселился там. Спонсор, кстати, так и остался в неизвестности, только немного удивился пропавшей с карты кругленькой сумме денег, но не очень расстроился, так как действительно был представительным. Или вот другая ситуация: он, причём в ещё довольно юные годы, обольстил довольно взрослую и состоятельную женщину и на целую неделю, до возвращения её мужа из деловой поездки, прописался в их роскошном доме в пригороде Вены. Жил он по-барски, ежедневно получал подарки и деньги, не гнушался подворовывать, а потом хитроумно прятать от родителей, думавших, что сын гостил у друзей, всё привезённое из сказочного дома. Бывали истории и совсем неприличные: какое-то время он вылавливал в элитных заведениях господ в костюмчиках и предлагал им услуги интимного характера (доходило ли это до «дела», он никогда не договаривал); как-то раз он на спор переоделся в женщину определённой профессии и даже подцепил «клиента», который, обнаружив позднéе некоторые несовпадения, едва не напал на него, но верные друзья подоспели и спасли отважного шутника; особые чувства он питал к раздеванию, грязным танцам и дебоширству, за что его не раз выгоняли из клубов; количество же, характер и прочие подробности его случайных связей оставим без внимания во имя сохранения остатков благопристойности этого фрагмента. Как видно, Каспер был человеком довольно оригинальным. Что касается его взаимоотношений с Йоханнесом, то встречаться они начали, когда им было по шестнадцать лет. Йоханнес, как и многие другие, поддался чарам Каспера и влюбился в него мгновенно. Он был из тех, чья влюблённость щедра, не припрятана и читается с одного взгляда. Каспер сразу заприметил это и, будучи ещё не совсем развращённым, а, напротив, даже романтичным, начал плавно и по всем канонам вести эту связь в симпатичные подростковые отношения. Были и бабочки, и «случайные», электризующие прикосновения, и прогулки на закате, и первый поцелуй, а потом свидания, цветы, постель и прочие прелести юной любви. Но вскоре этого стало мало: в конце концов, кому нужна просто любовь, когда есть драма, слёзы, скандалы и прочая красота? Каспер, не любящий скучать, взялся за это дело с большой охотой, а Йоханнес, тогда ещё не наученный печалям жизни и тёмной психологии, не мог ничего противопоставить и только волочился послушно за любимым и всеми его капризами и прихотями, которые в какой-то момент стали принимать очертания совсем неадекватные, так что родители Йоханнеса были всерьёз обеспокоены его состоянием: мальчик стал бледен и сильно похудел, прежняя весёлость и общительность исчезли почти без следа, а каждое упоминание имени Каспер заставляло его вздрагивать, суетиться и едва ли не задыхаться. Чем же так провинился уже на тот момент семнадцатилетний юноша, который прежде дарил один восторг и удовольствие? Будучи в том возрасте, когда все невзгоды детства и муки отрочества восстают со дна души и подсознания и начинают гласно проявляться в повседневных делах, речах и поступках, он взвалил все эти несчастья на жертву, которая его боготворит и точно всё стерпит. Он сводил его с ума ревностью, ненавязчивыми, вполне безобидными, но колкими замечаниями, вроде «Ты слишком громко смеёшься» или «Настоящие музыканты создают свою музыку, а не декламируют готовое», нередко стыдил его перед друзьями и постоянно обзывал ребёнком, мол, слишком чувствителен и пусть ещё пойдёт родителям нажалуется. Иногда ему становилось совестно, и тогда он обыкновенно предпочитал внушать оскорбившимся другую, некомпрометирующую версию событий, да так натурально, что те в бессилии отчаивались и соглашались на его правоту. Одним словом, играл и заигрывался он в эти бесчинства с энтузиазмом и большими успехами. Для довершения портрета обрисуем же бегло его внешние черты, которые определённо стоят внимания. Он был миниатюрен, худощав, но неболезненно, конечности его как будто навсегда сохранили какую-то подростковую несоразмерность и долговязость, но и в этом была своя эстетика и изящество. Сложен он был совершенно по-модельному, и, зная и обожая эту свою особенность, он подчёркивал это одеждой: например, любил оголять хрупкие плечи, обтягивать торс или поглубже опускать декольте, низ же, напротив, всегда был широким, мешковатым и визуально увесистым, так что силуэт его идеально гармонизировался и магнетически приковывал взгляды, как нечто эстетически прекрасное, похожее на искусство. Другой примечательной чертой его были волосы: густые, объёмные, кучерявые, янтарно-русые, со вкусом постриженные и уложенные в свободные локоны средней длины. Комплименты делались нещадно. Наконец, посмотрим на его лицо, что всегда сияет какой-то странной бледностью. Его глаза, голубые, прозрачные, изящной формы, глядят вкрадчиво, по-кошачьи; брови чёткие, тонкие, прямые; нос немного вздёрнут, подбородок и нижняя челюсть острые, грубоватые; губы мягкие, милые, такие, как на портретах детей эпохи романтизма; и всё лицо его так ладно, симметрично и в то же время небанально и, что называется, породисто, что волей-неволей задержишь взгляд на секунду-другую, всмотришься, отметишь про себя: «Очень хорош!» и помчишься далее по своим нетерпеливым делам. Так и у нас есть дела, не станем откладывать! Теперь мы знаем, как он выглядит, и без проблем сможем узнать его, вальяжно шагающего по оживлённой улице утром понедельника, плавно перетекающим в день. Солнце было беспощадно, ни одно облако на лазурном небе не смело появиться и присмирить его. Время от времени дувал лёгкий ветер, и эти мгновения были блаженны, ибо разгорячённые тела, спешащие кто куда, начинали влажнеть и жаждали спасительного охлаждения. Птицы голосили во всё горло, и этот премилый гам соединялся с бесперебойным шумом транспорта, так что гул стоял равномерный и словно даже успокаивающий. Объект нашего внимания искал уединённое место, чтобы немного перевести дух после долгой гульбы. На нём была вчерашняя (а возможно, и позавчерашняя) одежда, тёмные очки, покрывавшие несвеженькие глаза, к тому же отмеченные грязно-лиловыми синяками, но здесь была осечка: данный аксессуар не мог спрятать всего лица, а оно-то, его ужасный гниловато-зелёный оттенок и опухший вид, с которыми даже молодость не в силах совладать, и выдавало нашего скрытника и всю его предшествующую деятельность. Но не будем смущать и судить его, докучать своими пытливыми взглядами и снисходительными догадками – отнесёмся с пониманием и проследим за дальнейшими его шагами. Подыскав, наконец, подходящее заведение, он присел на мягкий бежевый диванчик в самом углу зала, взял себе чайник крепкого чёрного чая и что-то из выпечки. Перекусив таким образом, он решил немного подремать, что и не постеснялся тут же исполнить. Он опустил голову на руки, уютно спрятав в них лицо, и прикорнул на пару десятков минут. Не сказать, чтобы это как-то сильно взбодрило и освежило его, но немного сил поднакопилось, так что он нехотя поднялся со своего места и продолжил путь. Ещё немного сна он поднабрал в полупустом транспорте. Чуть за полдень он стоял напротив дома песочного цвета в стиле модерн. Он так искусно раздобыл этот адрес, но не знал, что ему делать теперь. Основной план был исполнен, а именно: нарыть информации, отследить, приехать. Как быть дальше? В какой-то момент он даже раздосадовался на себя: зачем было переться сюда, ещё и в таком дурном состоянии, чтобы сейчас стоять и не иметь ни малейших соображений насчёт дальнейшей развязки этой никчёмной детективной зарисовки? Но он был любимцем удачи. В тот момент, когда он стоял столбом посреди улицы и смотрел на дом, словно ища выход из своего положения на его стенах, в серединном окне второго этажа как будто шелохнулось занавеска, скрыв за собой обрывки чьей-то фигуры. Каспер вгляделся пристальнее, даже снял очки и явил миру свои блеклые уставшие глаза. Эта перемена заставила персонажа, таившегося за шторами, совершенно оторопеть и схватиться за сердце, которое вдруг как бы сжалось, забилось беспокойнее и передало этот саднящий жар всему телу. Он жался к стене, словно там за окном стоял вооружённый убийца, криками угрожающий в любую секунду осуществить свой страшный замысел. И тут, прямо как пуля из его призрачного автомата, раздался телефонный звонок. Молодой человек на улице держал телефон у лица. Что ж, смерть, как говорится, есть лишь очень неприятная форма бытия. — Ты какого чёрта забыл у моего дома?! – тревожно, но жёстко спросил Йоханнес, патетически отдёрнув штору резким движением. Каспер заметно оживился и встал в более собранную позу. — Хотел проведать, пообщаться, – он обольстительно улыбнулся во все свои клыки, глаза тоже загорелись. Йоханнес еле сдержался, чтобы не улыбнуться ему в ответ. — Откуда у тебя мой адрес? — У меня свои методы, ты же знаешь, – ещё один лукавый взгляд и сладкая улыбка. – Но тебе бы посоветовал избирательнее выкладывать фото и оглядываться в публичных местах, ты же теперь звезда всё-таки, – мы едва удерживаемся от выставления улыбающихся скобок после его реплик, но занудственные традиции типографики не позволяют так уродовать литературный текст, хотя бы и во имя художественности. Пускай читатель сам дорисует эти хитренькие дуги. — Я ведь могу и в суд подать, ты почти признался. — А я думаю, что ты мне рад! (дуга) Думал он, конечно, правильно, но радость эта поблёскивала маленьким щекотным огоньком, разгоравшимся где-то глубоко внутри, докуда так просто не достанешь, да и не увидишь его с первого раза. Пока маска безразличия держалась твёрдо и достойно. — Может, перестанешь? И чего это тебе опять в голову взбрело? Мы расстались, притом давно, так что давай, как взрослые люди, оставим друг друга в покое и пойдём дальше. Что скажешь? — Йонни, мне скучно!  – детским голосом промурчал Каспер. – Все эти тусовки, куча людей – да это всё вообще не то! А ты настоящий, с тобой одним мне хорошо, по-родному. Может, всё-таки пригласишь на чашечку чая? (дуга) Йонни от такого обращения одурел. Он даже не стал стараться выдержать лицо, а откровенно искривил его, и если бы не отблеск и лёгкая притемнённость стекла, неплохо маскировавшие всё происходящее за ним, то Каспер был бы очень доволен произведённым эффектом. — Не откажи старому другу, приюти на часок-другой, я не обижу! Мне всё равно некуда идти: с родителями поругался, ты же помнишь, как это было… Он помнил, как тот приплетался к нему, излитый, наверное, нефальшивыми слезами, оставался на ночь, день, два, неделю, а Йоханнес всё жалел его и лечил лишь своим присутствием в одном с ним пространстве. — Только нам уже не по шестнадцать… – заметил Йоханнес. — В душе мне всегда шестнадцать, – отмахивался Каспер. – Пусти, пожалуйста, пусти! Друзья! Вот вам наглядный пример того, для чего нам необходимо учиться говорить «нет». Будь у нашего бедолаги, стоявшего сейчас в поту и в панике у окна, этот навык, он бы спасся от этого бестактного вторжения и последующего мученичества. Но он был ещё совсем дилетант в этом искусстве отстаивания, как принято говорить, личных границ, так что он со стыдом сдался и пошёл ко входной двери, как страж, ожидать пренеприятного гостя, которого он почему-то впустил в свою крепость без особого сопротивления и с какой-то даже охотой. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дверь распахнулась и на пороге показался он. Режущая слух тишина разбередила пространство, какой-то неуловимый треск вился спиралями меж них, глаза прожигало молниями. Это была ужасная и тем не менее захватывающая сцена воссоединения главных героев – протагониста и антагониста, чьи судьбы обречены на вечное единение, если иное не предусмотрено творцом. — Обнимемся хоть ради приличия… – Каспер сразу бросился в атаку. — Пожалуй, воздержусь, – ответил Йоханнес, зная, чем может обернуться даже эта скромная авантюра. – Да и какое к чёрту приличие… — Как знаешь, – он непринуждённо пожал плечами. – Чем угостишь? — Нет, ну ты реально прих*рел, – не выдержал хозяин. — Ты как со мной общаешься? — А твой поступок совершенно адекватен, ты считаешь? И вообще всё, что ты делаешь, говоришь, то, какой ты, – всё это по-твоему нормально? Каспер сделал уничижительное лицо с поднятыми бровями и немного выдвинутой нижней челюстью. — Я, конечно, ожидал, что будет склока, но не в первую же минуту присутствия! — А ты ещё и ожидания строил! — Ещё какие. — Поведай. — Хочешь узнать мои планы? — Было бы славно. — Что ж… – начал он свой монолог, церемониально снимая и вешая свой измятый плащ. – Помнится мне, в одну памятную для тебя ночь я решился проявить добросердие и написать несколько приятных слов своему старому другу. Но друг отчего-то, впрочем, как и всегда, воспринял всё в штыки и начал **ать мне мозг какой-то околесицей, на что я, как личность благородная, сначала старался не реагировать, но потом (должно же и у порядочных людей кончаться терпение) пожалел себя и перестал мириться с таким отношением. Я подумал: «Почему этот гадёнок может так себя вести, а я нет? Не помучить ли мне его, как в старые добрые, чтобы помнил своё место и больше не переходил границ? В конце-то концов, он всё ещё от меня без ума и при должном подходе, наверное, даже не прогонит за пять минут». И вот теперь я стою в футе от него, а он не то, что не прогоняет, – он не отводит от меня взгляда и смотрит с такой надеждой, словно я его личный Мессия. Он, вероятно, хочет, чтобы я встал ещё ближе – так я встану. Он, должно быть, жизнь бы отдал, чтобы я коснулся сейчас его руки, а я возьму и коснусь. Вот это электричество, не правда ли? И мне очень, просто до безумия интересно, что будет, если я поднесу лицо ещё ближе и подышу на твои губы? Проверим? Примерно так… Могу ещё другую руку куда-нибудь пристроить, только куда? Чтобы было поинтереснее… На этом моменте Йоханнес вздрогнул и, широко раскрыв рот, резко вдохнул созревший воздух. Не было ни участка на его теле, который не был бы сейчас накалён до критической точки и не стремился бы всеми силами к такому же полыхающему телу рядом. Этот адский аромат его кожи, струившийся по всем плоскостям, смешивал мысли, как художник краски на холсте, и уводил воображение в такие бежевато-розовые бархатные дали, что выпутываться из них было совершенно невмочь. Внутри приятно завибрировало, будто провалилось в невесомость; каждая секунда оттяжки слияния сдавливала тело, как при взлёте, и натягивала ещё звонче связующую струну, что по всем законам вот-вот должна была лопнуть. По спине пробежали мурашки, когда лёгкая утончённая рука прошлась по ней вверх и вниз и задержалась на пояснице. Расстояния между ними почти не осталось. Взгляд, какой-то рассеянный, нездешний, вперился в чёрные глаза напротив, а те боялись, упрашивали, боролись, но победить никак не могли. Кто в нашем древнем мире имел силу противостоять дьяволу? Все хоть раз сдавались в его цепкие лапы и искушались чем-то самым заветным, вожделенным и нередко тайным – таким, в котором сами себе не признавались. Что и говорить, когда на тебя, слабого волей и нервами, направлены прожигающие лучи желания и старой, насильно вычеркнутой из памяти страсти, которая тебя, увы, не забыла, а только нашла потаённые пути к твоему сердцу и всецело прознала, как тебя заполучить. Поцелуй взорвался, громыхая и раскатываясь, прибивая к земле и задыхаясь. Не разъединяясь, они переместились в спальню. Как же безумен был тот порыв, захвативший их! Они перестали понимать, где находятся и сколько времени прошло, – они были намертво поглощены друг другом. Ещё мгновение, и они остались без одежды. Их движения были полны трепета, даже нежности и в тоже время какой-то мстительности, ненависти, злопыхательства – словом, всё накопившееся и невысказанное нашло выражение в ключе физическом. Громче всех говорили их глаза: они смотрели дико, раскованно, с вызовом, но с восхищением, растроганно. Высшая точка наслаждения запечатлелась в этом зрительном контакте, который вспыхнул и устремился в вечность, словно звезда. Они улеглись бок о бок, Каспер закинул руку, как бы приобнимая Йоханнеса, тот прижался к нему ещё плотнее. Бывают моменты в жизни, когда кажется, что весь космос замирает и каждый атом нашего необъятного мира, отвернувшись, ждёт, пока ты дашь им добро метаться и вращаться дальше. Это было, безусловно, одно из таких мгновений. Тепло постели плавило кожу, где-то внутри растекалась ватно-сливочная нега, дышалось легко, как ранним утром у моря, когда вокруг ни души. Каспер, поводя пальцами по плечу любовника, прохрипел лениво и ласково: — А ты не хотел… Мы бы с тобой такое пропустили… Йоханнес молчал: гормоны и эмоции начинали стихать – им на смену восставал разум, который был насильно усмирён, но теперь возвращался на защиту своего непутёвого хозяина. «Что ты наделал?» – только и вертелось в уме. — Почему молчишь? – он настоятельно склонил голову к поникшему другу. — Я думаю… — О чём? — Да так… — Я могу остаться? — Можешь… То есть… Да, можешь. Каспер отвернулся и через несколько минут крепко уснул. Какой-то странный туман клубился меж серо-розовых извилин и бесцветных, тончайших и неуловимых конструкций души. Правильно ли он поступил? Конечно, неправильно. А вдруг это наоборот начало чего-то нового и светлого? Он так смотрел, такие слова шептал… Может, всё-таки осталось место для любви в этом падшем сердце? Йоханнес сел на кровати и обернулся. Безоружное тело Каспера лежало почти бездвижно, только плечи едва заметно подымались в такт размеренному дыханию. Кожа, тусклая от образа жизни, никак не располагающего ко здоровью, и растрёпанные волосы влекли к себе, излучая невидимый свет и притягивая, как магниты, ненасытившиеся руки. Он так мил, так нежен, так прекрасен, и вот он здесь, в твоём доме, уже принятый и обласканный, готовый, кажется, на новое начало и только ждущий непременного согласия. Что же делать, если после стольких лет и мучений всё ещё любишь своего мучителя? Но что это за любовь такая? Не может быть… Духота. Воздух спёртый. Солнце давит своими лучами. В доме сам собой завёлся новый человек. Он вполне тих и порядочен, даже вежлив и отзывчив, а ещё красив, как букет цветов, озаряющий своей красотой всё вокруг. Но букеты гниют и вянут, и в итоге от них всегда избавляются. Какая участь ждёт данного претендента? Это очень, очень хороший вопрос. Давайте дадим нашему герою время подумать и принять решение. Как только появятся новости – продолжим наш преинтереснейший рассказ!