Эхо прошлого

Ольга захлопывает дверь машины с несвойственной ей силой. На зло ему. Потому что раньше Артём всегда следил за тем, чтобы она этого не делала. Молодые люди вернулись под вечер, и весь этот день девушка провела, пребывая в ужасном настроении. Надо ли говорить, что площадка ей в итоге не понравилась? Там действительно было симпатично, зелено, просторно. Но всё равно не то. Хотя Алекс бы наверняка оценил и, может быть, даже согласился бы на этот вариант. Но в этот раз выбор будет за ней. Хотя бы в вопросе того, как пройдёт день её свадьбы. Спина прямая, подбородок вздёрнут, однако ноги с трудом отрываются от земли. Она входит в дом, словно королева, возвращающаяся в свой замок после проигранной битвы. В холле прохладно и тихо. На мгновение ей хочется просто сбежать наверх, в свою комнату, которая теперь не совсем её, и зарыться в одеяло. Но судьба, или, скорее, её жених, распоряжается иначе. — Родная, вот ты где! Я уж думал, ты решила остаться в этом своём шатре, — из гостиной выходит Алекс. Он свеж, энергичен и улыбается так широко, словно только что заключил сделку века. Он подходит и целует её в висок, не замечая или не желая замечать ледяного напряжения. — Сегодня по наводке Жанны я разговаривал с главным редактором «Glossy Life». У меня для нас потрясающие новости! Он обнимает девушку за талию и ведёт в гостиную, где на журнальном столике лежит раскрытый ноутбук. — Что ещё за новости? — без энтузиазма спрашивает Оля, мысленно всё ещё находясь в машине рядом с другим человеком. — Они хотят нас на обложку августовского номера! — с восторгом объявляет Алекс. Со стороны слышится звук чьих-то шагов. С верхнего этажа спускается Евгения, чутко уловившая своим слухом голоса дочери и будущего зятя. — Звёзды мои дорогие! Я уже вижу заголовки: «Свадьба года. Союз Воронцовых и Куницыных». Это лучший пиар для фамильных бизнесов и ваших новых статусов. Мы найдём в доме лучшие места для съёмки, всё подготовим. И вся страна увидит историю вашей настоящей любви. В этот момент в холле появляется Артём. Он заходит вслед за Валерием Ивановичем, который что-то ему объясняет. Слово «любовь», произнесённое с рекламным пафосом, заставляет его отвлечься от получаемых указаний. Однако управляющий этой заминки не замечает, ведь сам резко переключается на чей-то голос в гарнитуре. Валерий Иванович просит Артёма подождать его на месте и отлучается по зову кого-то из сотрудников. Ольга видит его. Их взгляды встречаются поверх плеча Алекса. В глазах Артёма — смесь боли и презрения к ситуации. В её — отчаяние и безмолвная мольба, которую она сама до конца не может расшифровать. «Спаси меня» или «Просто пойми меня»? — Алекс, это обязательно? — тихо спрашивает она, не отрываясь от застывшей в дверях фигуры водителя. — Все эти фотосессии, обложки… Это так… напоказ. Евгения, улавливая странное настроение дочери, хмурится и ищет источник возникшей неприятности. Находит почти сразу и тоже фокусируется на нарушителе их так называемой «идиллии». Тот сухо кивает женщине и отворачивается, изображая крайнюю заинтересованность в напольном покрытии. Если бы не присутствие Алекса, Евгения уже устроила бы сцену. Но перед отпрыском Куницына не хотелось ударить лицом в грязь и прослыть скандалисткой. — Оль, ну что ты? — парень разворачивает девушку к себе, кладёт руки ей на плечи. — Это же весело! И это часть нашей новой жизни. Люди должны видеть, что мы красивая, счастливая и влиятельная пара. Не волнуйся, я обо всём договорюсь. Тебе нужно будет просто побыть самой красивой невестой. А это у тебя получится без труда. Он говорит это легко и уверенно, как будто обсуждает квартальный отчёт. Не осознаёт, что слово «счастливая» звучит для неё в нынешнем положении как издевательство. Артём исподлобья наблюдает за этим спектаклем и всё понимает. Он видит вальяжные прикосновения мужских ладоней, покорную женскую улыбку, холод и жёсткость материнской позы. Это не семья, а бизнес-проект. И его мать с её простой житейской мудростью была права. Этот мир действительно сломает Ольгу, если та сама не начнёт бороться. Но, как бы там ни было, никто не допустит того, чтобы он сыграл хоть какую-то роль в этой борьбе. Раздражённая ситуацией Евгения делает ему знак, кричащий: «проваливай». Артём колеблется, прежде чем принять решение. Он смотрит сначала в том направлении, куда ушёл Валерий Иванович, а потом — на входную дверь. Недовольство начальства ему кажется не таким весомым, как гневный взгляд мамы Ольги. И он покидает дом, оставляя семейную сцену позади. Отходит в сторону. Опять. А Оля, обнимаемая Алексом, продолжает стоять посреди гостиной и чувствовать себя бесконечно одинокой. — Так ты рада? — Алекс легонько встряхивает её, выводя из оцепенения. Его лицо сияет. — Я знал, что тебе понравится. Она медленно высвобождается из его объятий. Пытается улыбнуться, но губы её не слушаются, изгибаясь в жалкой, болезненной гримасе. — Да. Конечно. Потрясающие новости, — её голос звучит глухо, как будто доносится из-под воды. — Прости, Алекс, у меня что-то голова разболелась. Наверное, от духоты. Погода шалит. Я поднимусь к себе, прилягу. — О, конечно, родная, отдохни, — он тут же проявляет заботу, но в его глазах нет настоящего беспокойства, лишь лёгкое нетерпение, словно её мигрень — досадная помеха. — Я скажу, чтобы тебе принесли чай с мятой. — С мятой, ага, — безвольно повторяет она и, не оглядываясь, идёт к лестнице. Она не слышит, как они с матерью продолжают переговариваться, обсуждая выгодные ракурсы и «атмосферу аристократического гнезда». В своей комнате Ольга не включает свет. Она подходит к окну и смотрит во двор, туда, где ещё минуту назад стояла машина. Пусто. Значит, уже загнал её в гараж и оставил «хозяйскую сестру» одну в этой позолоченной клетке. «Всё изменилось, Ольга». «Ваш визит будет неуместным». «Мы приехали, Ольга Сергеевна». Приехали. Это уж точно!

***

Утро не дарит Ольге освобождения ни от головной боли, ни от беспокойных мыслей. Она смотрит на пустое место на кровати рядом с собой и с облегчением понимает, что Алекс уже успел привести себя в порядок и уйти. Засыпала одна, проснулась одна — не так уже это и плохо. Завтрак однозначно пропущен. Даже странно, почему Алекс не разбудил её. Оля тянется к телефону и снимает блокировку. Среди новых уведомлений — одно с сообщением от Куницына. «Любимая, прости, что тихо ушёл. Ты так мило спала))) Мне на пару часиков отлучиться нужно, а в пять вечера к нам из редакции приедут. Будь готова». Из редакции. «К нам». Прекрасно. Это именно то, чего она ждала от сегодняшнего дня. Ну, до пяти часов хотя бы есть время. Оля спускается вниз, просит принести ей что-нибудь лёгкое из еды. Знает, что в горло ничего не полезет, да и времени тратить ей особо не хочется. Поглощённая утренней рутиной она всё равно никак не может отделаться от размышлений о том, почему Артём упорно убеждал её отказаться от визита к нему домой. Слишком уж он нервничал, чтобы всё было так просто, как он говорил. Разве она как-то могла утомить его маму своим пятиминутным присутствием? Нет, всё-таки был в запрете Артёма какой-то подвох. Запретное манит сильнее, и Воронцова чувствует нетерпеливое желание просто сорваться с места и поехать в город. Сорваться и поехать. Почему бы и нет? У Артёма сегодня выходной, а у неё — целых… Оля смотрит на время. Целых шесть часов до встречи с журналистами. Его слова, его правила, его границы. Он выстроил между ними непробиваемую стену из долга, приличий и формальностей. А она каждый раз придумывала план наступления, но послушно делала шаг назад, потому что на стороне Артёма были все: мама, папа, Яна, вездесущая Раиса, пресловутые нормы. Но сегодня будет иначе, она доведёт дело до конца и закроет эту тему раз и навсегда. «Пора с этим завязывать», — решительно шепчет она в пустоту. И открывает приложение для вызова такси. Подходить к управляющим с просьбой найти ей водителя в данном случае — значит навлечь на себя лишние вопросы. Она поедет сама. Главное — выбраться из дома. Пальцы быстро вбивают знакомый адрес в графу «куда». Оля успокаивает взбунтовавшееся от всплеска адреналина сердцебиение и возвращается в комнату за сумочкой и ветровкой. Теперь можно уходить. Она говорит охране, что хочет просто прогуляться за территорией, а сама бежит к трассе. Такси прибывает по указанным координатам через мучительно долгих 10 минут. Воронцова садится в машину, чувствуя едкие уколы в области сердца. С водительского места летит приветствие, и она нетвёрдо на него отвечает. Раздражающий холод в конечностях заставляет девушку ритмично сжимать и разжимать пальцы обеих рук. По дороге она просит водителя остановиться у цветочного ларька. — Мне, пожалуйста, самый большой букет ромашек, который у вас есть, — обращается она к продавщице, подготавливая банковскую карту для оплаты. Это была не единственная остановка.

***

Она стоит перед обшарпанной дверью на седьмом этаже типовой панельки. В одной руке — огромный, пахнущий летом букет, в другой — пакет с фруктами. В горле невыносимо сухо, ладони, наоборот, раздражающе влажные. Она не знает, что скажет. Не знает, как её встретят. Но она точно знает, что не уйдёт, пока не получит простой и честный ответ. Глаза в глаза. Собравшись с духом, Воронцова нажимает на кнопку звонка. Проходит вечность, прежде чем за дверью слышатся шаги. Замок щёлкает, и дверь открывается. На пороге стоит Артём. В простой домашней футболке, спортивных штанах и с растрёпанными волосами. Смотрит на неё, на гигантский букет ромашек в её руках, и на лице его сменяются все стадии от шока до убийственной ярости. — Что вы здесь делаете? — выдыхает он, и в голосе его звенит сталь. Ольга выдерживает его прямой взгляд, не тушуется, замечает за показной злостью растерянность и, как ей кажется, страх. — Я пришла к твоей маме, — спокойно отвечает она, делая шаг вперёд и вынуждая мужчину отступить вглубь коридора. — И к тебе. Но к Артёму, а не к водителю Воронцовых. Кажется, он остался там, за воротами поместья. Огромный букет оказывается прямо у него перед лицом, и Артём машинально его принимает. Теперь мужчина стоит посреди собственного коридора во всём домашнем, сжимая в руках облако из ромашек, и выглядит до смешного нелепо. — Вы сошли с ума, — шипит он, оглядываясь на дверь в комнату, точно боясь, что их услышат. — Ольга Сергеевна, уезжайте. Немедленно. Это не просто плохая, это безумная идея. — Перестань, — она обрывает его, и в её голосе вновь появляются жёсткие нотки, которые он слышал в её разговоре с Раисой. — Перестань называть меня Ольгой Сергеевной. И хватит решать за меня, какие идеи плохие, а какие — безумные. Я не за этим сюда приехала. — А зачем? — он кладёт букет на тумбочку, не заботясь о его сохранности. — Чтобы создать ещё больше проблем? Мне. Своей семье. Своему жениху! — Чтобы получить ответ! — повышает голос Оля. — Я хочу понять, почему ты мне врёшь. Именно в этот момент дверь, на которую так опасливо косился Артём, приоткрывается. На пороге показывается женщина, укутанная в потрёпанный халат. Она выглядит болезненно — бледная и похудевшая, — но в глазах женщины пляшут огоньки живого любопытства. — Тёма, кто там пришёл? Так цветами запахло на всю квартиру! — произносит она. А потом её взгляд падает на гостью. Женщина замирает на секунду, после чего её лицо озаряет тёплая, искренняя улыбка. — Оленька? Это ты? Здравствуй! Какими судьбами к нам? Артём застывает статуей. Его лицо бледнеет ещё сильнее, чем у матери. План обороны рушится, не успев выстроиться. Ольга, проигнорировав ошарашенного Артёма, делает шаг к его матери. — Нина Ивановна, здравствуйте. Простите, что без предупреждения. Я услышала, что вам лучше, и… вот, решила вас проведать. Это вам. Она кивает на букет и протягивает пакет с фруктами. — Ну что ты, что ты, извиняться не нужно! Я рада тебя видеть! Проходи на кухню, проходи, не стой в дверях, — Нина Ивановна, кажется, совершенно не замечает напряжения, воцарившегося между молодыми людьми, берёт Ольгу под руку и ведёт за собой. — Тём, а ты чего застыл? Поставь цветы в воду, самую большую вазу достань! И чайник ставь, будем Оленьку чаем поить. На маленькой, уютной кухне, которая так контрастирует с холодным великолепием дома Воронцовых, Ольга чувствует, как ослабляют своё натяжение чувствительные нервы. Здесь всё по-настоящему. Нина Ивановна хлопочет у плиты, Артём двигается как в тумане, что-то бормочет себе под нос, пытаясь запихнуть непослушный букет в вазу. — Я всё пыталась узнать у сына, как твои дела. Но его разве разговоришь? Только недавно вот обмолвился, что ты из-за границы вернулась, — делится Нина Ивановна, располагая чашки на столе. Свет из окна отражается от золотого кольца на безымянном пальце гостьи и привлекает к нему внимание женщины. — Замуж выходишь, да? Ну, счастья тебе большого. Главное ведь, чтобы по любви. Ольга бросает быстрый взгляд на Артёма. Тот демонстративно смотрит в сторону. — Спасибо, Нина Ивановна, — тихо отвечает Воронцова. А потом, набравшись смелости, добавляет: — Я ещё вчера хотела приехать, но Артём сказал, что врачи запретили посетителей, что лишние волнения вам ни к чему. Нина Ивановна удивлённо приподнимает брови и смотрит на сына. — Тёма? Что ты такое говоришь? Я уже месяц как дома, и доктор, наоборот, велел побольше положительных эмоций. А я гостям всегда рада. Что за глупости? Тишина на кухне начинает навязчиво звенеть. Слышно, как тикают настенные часы, отсчитывая минуты до неизбежного столкновения. Ложь Артёма, такая продуманная и заботливая в исполнении, обретает чёткие очертания и повисает перед потерянными лицами, распятая. — Почему, Тём? — шепчет Воронцова. — Зачем ты солгал? Дело ведь было не в здоровье твоей мамы, правда? Дело было во мне. Ты просто не хотел меня здесь видеть. Он наконец поднимает на неё глаза. В них безумствует вся его тоска, его вина, в которой утопилась железная уверенность. Эту битву он проиграл с треском. — Я думал, так будет лучше, — глухо произносит Артём. — Для вас. — Ты думал, — повторяет Оля, и в её голосе отражается запоздалое понимание. — За меня всё решил. Опять. Только на этот раз ты не просто оттолкнул. Ты соврал. Слова Воронцовой, произнесённые тихим, но твёрдым шёпотом, повисают в воздухе, окончательно разрушая хрупкое подобие мира на кухне. Артём уже не может поднять глаз. Он всматривается в скрещенье собственных пальцев так пристально, словно видит впервые. Материнская интуиция Нины Ивановны посылает штормовое предупреждение. Женщина подмечает серость в лице сына и дрожь губ Ольги. — Ох, что-то я устала, — вдруг говорит она, поднимаясь из-за стола. — Старость — не радость. Пойду, прилягу, пока лекарства не подействовали. Оленька, ты посиди ещё, не уходи. Тём, проводишь потом гостью. Молодые люди остаются наедине друг с другом. Но ни спокойствия, ни облегчения это не приносит. Ситуация не упрощается. Ольга ждёт. Ей вдруг слышится беспричинный треск совсем рядом. Она бы не удивилась, увидев внизу вместо пола разверстую пропасть. Казалось, она даже была не прочь в неё свалиться. — Так почему? — повторяет девушка. В её голосе сквозит бесконечная усталость. — Почему ты считал, что я не должна быть здесь? Артём тяжело вздыхает, хотя этот вздох больше похож на стон. Его глаза, утомлённые до безобразия, так легко и беспощадно затягивают в горькие воды, что просто невозможно смотреть. Оля решительно борется с желанием отвернуться. — Потому что она была права, — глухо и надломлено произносит мужчина. — Кто? — не понимает Оля. — Мама. Тогда, три года назад. После вашей встречи она звонила мне. Сказала, что не видит нас вместе, что мы разные. Что я должен сделать правильный выбор, найти кого-то из «своего круга». Он говорит это ровным, безжизненным голосом, будто зачитывая приговор. Ольга слушает, и лицо её медленно бледнеет. Всё это время она считала, что знакомство с Ниной Ивановной прошло хорошо. Если не брать в расчёт несварение желудка, конечно. — Я сначала не понял, о чём это, — продолжает он, глядя в пустоту. — Круги, квадраты… Наши, ваши… В окопах всё проще. Дали приказ — выполняй. Без разговоров и раздумий. В общем, я тогда всю ночь не спал, пытался что-то для себя решить. И ведь правда, Ольга Сергеевна. Кто я такой, чтобы быть рядом? Армия за плечами, больная мать, квартира в спальном районе. У вас впереди был Лондон, учёба, карьера, все радости безбедной жизни. Я не хотел рисковать. Не имел прав на это. Он замолкает, сглатывая ком в горле. — Решил, что самое лучшее, самое правильное, что я могу для вас сделать, — это исчезнуть. Был уверен — вы уедете и забудете. И когда Яна сказала, что вы возвращаетесь с женихом… подумал, что у меня получилось. Что я всё сделал правильно. Что вы счастливы. Ну вот. Перед ней на блюдечке та самая правда, которую Воронцова так отчаянно желала получить. Кушайте, не обляпайтесь. Ольга молчит несколько долгих мгновений, переваривая услышанное. А потом начинает тихо, горько смеяться: — Ты… идиот, — шепчет она, и по её щеке катится первая слеза. — Какой же ты идиот, Артём. Мужчина вздрагивает от её слов. — Ты решил, что имеешь право делать за меня этот выбор? — она поднимает на него заплаканные, полные гнева и боли глаза. — Что я настолько слабая, что не смогу постоять за нас? Ты не защитил меня, Тём. Ты от меня отказался. Ты просто… струсил. Последнее слово она произносит почти неслышно, но оно бьёт Артёма сильнее пощёчины. Потому что это правда — он боялся не за неё. Он боялся за себя, боялся по-настоящему быть рядом с ней. — Я следил за вашими соцсетями, — вдруг признаётся он, словно пытаясь оправдаться. — Фотографии, стримы… Я просто хотел знать, что у вас всё хорошо. — И что, тебе становилось легче? — с сарказмом спрашивает девушка. — Видеть, как я улыбаюсь на камеру, и думать, что ты всё сделал правильно? Я удалила твой номер перед отлётом, Артём. Потому что думала, что иначе не продержусь и дня. Но ты поступил круче! Ты лишил нас обоих даже маленького шанса. Понимаешь? — Оля поднимает правую руку и слегка разводит большой и указательный пальцы, чтобы показать, насколько маленького шанса Артём их лишил. А затем отступает. — Мне пора, — говорит она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Спасибо за чай. И за правду. Хоть она и запоздала немножко. Она идёт к выходу из кухни, но у самой двери останавливается и оборачивается. — И вот что, Тём. Мой жених — прекрасная партия. Наши отцы в восторге. Все вокруг считают, что я вытянула счастливый билет. И до сегодняшнего дня я почти сама в это поверила. Спасибо, что напомнил мне, что это не так. Закончив мысль, девушка разворачивается и уходит, оставляя его задыхаться запахом ромашек на руинах «правильного» выбора. Артём слышит, как она тихо прощается с его матерью в коридоре, как открывается и закрывается входная дверь. Отпустить — самый простой способ. Так было тогда, так есть и теперь. Даже если на душе ад, даже если кажется, что вот-вот умрёшь. Это всего лишь чувства (почти иллюзия), перетерпеть которые легче, чем пойти против всех. Поэтому большинство, оказываясь перед выбором, прогибается. Дверь на кухню тихо скрипит. Нина Ивановна заглядывает внутрь, её взгляд полон тревоги. Она видит нетронутый чай, поникший букет и сына, который смотрит в одну точку так, будто его душа покинула тело. Она подходит и садится напротив, её тёплая рука накрывает холодную, сжатую в кулак ладонь. — Тёма, что я наделала… — шепчет она, и в её голосе звучит глубокое раскаяние. — Я ведь тогда… я за тебя боялась. Видела, как ты за ней ухаживал, как смотрел украдкой. И испугалась. Наш мир — он простой, понятный. А у них… они бы тебя сломали, сынок. По крайней мере, я так считала тогда. Артём медленно качает головой. Конечно, проще простого вот так спихнуть всю вину на больную мать. Она сказала, он послушал. Да, соблазн велик. Но у Артёма своя голова на плечах имеется, и он ей думает самостоятельно. Так что вся ответственность за совершённые действия лежит целиком и полностью на нём. — Это не ты, мама. Это я. Сам поверил в это. Сам решил, что недостоин. Сам отпустил. Он поднимает на неё взгляд, и в его глазах больше нет той отстранённости. В них — чистое концентрированное страдание. — Она назвала меня трусом. И она права. Я пытался следовать долгу. Поступать по-мужски. Но выходит, я… просто прятался? Вроде бы хочется услышать опровержение, но Артём знает, что на этот раз его выводы верные. От своих ошибок становится так тошно, что хоть сейчас иди и подписывай очередной самоубийственный контракт, отправляйся на службу. Нина Ивановна сжимает его руку. — Так что же теперь? — сквозь свои слёзы она смотрит на него прямо, не мигая. — Теперь, когда ты это знаешь, ты собираешься сидеть здесь и жалеть себя? Позволишь ей выйти замуж за того, другого, и будешь всю жизнь смотреть им вслед? Я растила бойца, Артём, а не мямлю. Да, я наговорила глупостей. Да, ты совершил ошибку. Огромную. Но пока она не сказала «да» у алтаря, ещё не всё потеряно. Эти слова, как разряд дефибриллятора, заставляют его встрепенуться. Боец. Он и забыл, что это такое. Однако воинственный запал гаснет практически сразу, стоит только вспомнить о колючих глазах Евгении. — А что я могу сделать? — с отчаянием спрашивает он. — Приехать туда? Устроить скандал? — Его воротит от одной лишь мысли об этом. — Девочка приехала сюда, Тёма. Через весь город. С цветами. Сделала свой шаг, несмотря на то, что ей наверняка было страшно. Теперь твой черёд. Действуй. Он молчит. Материнские наставления западают в самую душу. Она права. Ольга сделала свой шаг. Невероятно смелый. А он сидит здесь, раздавленный собственной ничтожностью. Взгляд падает на прямоугольную шкатулку из лакированного дерева, которую он оставил на кухонном подоконнике. Подарок. «Если вдруг тебе понадобятся деньги…» Она верила в него даже тогда, когда готовилась выйти замуж за другого. Он не имеет права тупо отсиживаться в тылу.

***

Такси останавливается у ворот поместья. Ольга выходит и медленно направляется к дому, который теперь кажется ей чужим и враждебным. Она больше не прячет заплаканных глаз. Она чувствует себя опустошённой, но в то же время до странного свободной. Признание всё расставило по своим местам и открыло глаза на неприглядную, безобразную правду — Оля никогда не принимала собственных важных решений. Она не вела, но велась. И, что самое интересное, никому от этого легче не становилось. Бедные мама с папой, бедная Яна, бедные все — они не получили такую дочь, сестру и далее по списку, которую хотели. Оле внезапно становится искренне жаль их. Но больше всего она, конечно, жалела себя. У людей, которых она разочаровывала своей неидеальностью, помимо непутёвой Воронцовой-младшей были они сами — очевидно, идеальные и несравненные, а у Оли, кроме самой себя, абсолютно неправильной и чужой, не было никого. В холле её уже ждёт Алекс. Он не кричит. Хуже. Он стоит, прислонившись к перилам лестницы, и смотрит на неё с выражением глубокого отеческого разочарования. Это тот самый взгляд, которого она научилась бояться в Лондоне. Который всегда предшествовал долгому, изнуряющему разговору о её несовершенствах. — Оля, наконец-то. Я волновался, — его голос спокоен и обманчиво мягок. — Я звонил, ты не отвечала. Мне пришлось сказать редактору, что тебе внезапно стало плохо. Надеюсь, ты не против, что я прикрыл тебя? С ходу ставит её в позицию виноватой. Не она — жертва обстоятельств, а он — её спаситель, вынужденный исправлять промахи. — Алекс, нам нужно поговорить, — говорит она, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. Воронцова проходит мимо него в гостиную. — Конечно, поговорим, — молодой человек следует за ней, и Оля чувствует его взгляд на своём затылке. — Но сначала скажи мне, что происходит? Это ведь не просто усталость, я прав? Что у тебя с лицом? Ты плакала? Она оборачивается. — Я не в настроении для фотосессии. Я не хочу. Алекс медленно кивает, принимая её слова, но его глаза остаются холодными, оценивающими. Он подходит к бару, наливает в бокал немного виски. — Я понимаю. Это большой стресс, — начинает он издалека, делая глоток. — Семья, подготовка, старые воспоминания… Всё это навалилось. Но, Оля, давай честно. Мы же договорились, что ты не будешь возвращаться к старым привычкам. К этой импульсивности, к этому желанию всё бросить и убежать, когда становится трудно. Это был удар ниже пояса. Именно Алекс два года в Лондоне методично «лечил» её от «импульсивности». Убеждал, что чувства — это проявление слабости, которую нужно контролировать. — Это не старые привычки, — пытается возразить Воронцова, но уже менее уверенно. — Я просто… — Ты просто устала и поддалась эмоциям, — мягко, но настойчиво перебивает он, подходя ближе. Он ставит бокал и берёт её руки в свои. Его прикосновение не тёплое, а собственническое. — Родная, посмотри на себя. Посмотри, какой ты стала. Уверенной, элегантной, целеустремлённой. Той, кем все восхищаются. Той, которую я полюбил. Неужели ты хочешь это всё разрушить из-за минутной слабости? Чувство вины начинает разъедать Олю изнутри. Может, Алекс прав? Может, поездка к Артёму — это и есть та самая глупая вспыльчивость, от которой он её предостерегал? Может, она рушит всё то хорошее, что он для неё сделал? — Я… я не знаю, — шепчет Оля, и её решимость тает под его уверенным взглядом. — Знаешь, родная. Конечно, знаешь, — он улыбается, видя, что контроль восстановлен. — Ты просто запуталась. Вот что мы сделаем. Ты сейчас примешь горячую ванну. Я попрошу принести тебе ромашковый чай, он успокаивает. Ты отдохнёшь. А завтра утром со свежей головой мы ещё раз всё обсудим. И ты поймёшь, что эта фотосессия — не прихоть, а важный шаг для нашего будущего. Того, что мы так долго строили. Вместе. Он целует её в лоб — жест покровителя. Ольга молчит. Буря внутри неё стихает, уступая место тупому, привычному чувству вины и растерянности. И куда подевалась недавняя свобода? А была ли она у Оли когда-то вообще? Может, просто показалось? Бывает же… — Хорошо, — едва слышно произносит она. — Вот и умница, — одобряет он. Воронцова разворачивается и послушно идёт вверх по лестнице в свою комнату, которая теперь снова кажется ей клеткой. И самое страшное, что дверь этой клетки захлопнул не Алекс. Только что она сама, ведомая его тихим голосом, повернула в замке ключ.