Я помню море

Он всё ещё был в бешенстве. Когда я вошла в его комнату, воздух там был как раскалённый металл. Плотный и тяжёлый. Я остановилась на пороге, не зная, чего ждать. Порка? Карцер? Стоять на коленях на соли? Все варианты крутились у меня в голове — сразу. На его столе всё ещё лежал ремень. После Дженнифер. Он не убрал его специально. Сэм резко схватил его и кинул прямо передо мной на парту. Пряжка противно звякнула. — Чтобы ты видела, — сказал он холодно. Затем выложил на ту же парту бумагу, ручки, карандаши и коробку с красками. — Пиши. Объяснение своему идиотскому поведению. Так, чтобы я поверил. Он сел напротив. Не сводил с меня глаз. Я не знала, что хуже — ремень или этот взгляд. Я села. Взяла ручку. Писать было трудно. Мысли путались. Вместо слов о поведении пришли слова о море. Я начала с него. Описывала, как оно шумит. Как пахнет. Как ощущается вода на коже. Потом перешла к рисунку. Рукам стало легче, голове — тоже. Я не заметила, как пролетел час. Потом ещё один. Я нарисовала берег. Волну. На песке — две рыжеволосые фигурки детей. И себя. Маленькую. Ту, которой, возможно, никогда не было. Я забыла, что голодна. Забыла, что устала. Забыла, что злюсь. Он поставил передо мной стакан сладкого чая и бутерброд. Сам приготовил. — Сделай перерыв. Ешь, — приказал он строго. Уже не злобно. Просто строго. — Я не знала, что умею так рисовать. — Я знал. Продолжай. Ты всё ещё наказана. Когда рисунок был почти готов, когда солёный запах моря — выдуманный, но такой настоящий — уже почти вытеснил запах пыли, пластика и страха, Сэм заговорил. Не сразу. Сначала просто сидел, наблюдая за каждым движением моей руки. А потом сказал тихо, ровно: — Нас мало. Очень мало. Но мы есть. И нас может быть больше. Но для этого… нельзя никого терять. Больше никого. Я подняла глаза. Впервые за день — без злости. — Правда, что вокруг радиация? — спросила я. — Правда, что туман не настоящий? Он сжал губы. Смотрел мимо меня. Потом коротко кивнул: — Правда. Да. Радиация есть, но не везде. Я сглотнула. — А имена? Правда, что ты ищешь? Он устало кивнул. — Я ищу их. Всех. Никогда не переставал. Это сложно. И медленно. Но мёртвым имена не нужны. Совсем. Поэтому если вы поднимаете восстание, пока ещё не готовы — вы просто умрёте. Ни имен. Ни шансов. Я посмотрела на свой рисунок. Море мерцало под моей рукой. — Завтра, — сказал Сэм, — ты будешь примерной девочкой, 0710. Так, чтобы сестра Пруденс прослезилась от умиления, а Брат Натаниэль отдал тебе свои собственные чётки с дарственной надписью. Один взгляд ни в ту сторону, одна дерзость, одно лишнее слово и не надейся, что я отправлю тебя в карцер. Нет. Я тебя высеку так, что ты будешь о карцере мечтать. Я поняла. Он не шутил. И мне вдруг стало очень больно. Я спросила почти шёпотом: — Почему ты всегда зовёшь меня 0710? Он не ответил сразу. Потом сел напротив. Его лицо больше не было сердитым. Просто очень уставшим. — Это день, когда тебя забрали. В тот же день… — он выдохнул, — в тот же день убили мою жену и детей. Это правда. А вот имя Мэри — нет. Мы узнаем твоё. Настоящее. Но ты должна для этого … просто… жить. Выжить. Я не знала, что сказать. Только кивнула. Впервые за всё время — со слезами в глазах. — Кем ты был до всего? — прошептала я. Он посмотрел на меня. — Никем. Я всегда был командиром. Потом встал. — Иди. К остальным. Спи. И держи себя в руках. Я серьёзно. Я встала. На ногах всё ещё чувствовалась дрожь. Но мне казалось, будто я выжила после шторма. И за это — могла благодарить только его.