Я помню море

В боли страшно засыпать, но просыпаться в ней ещё страшнее. Дни и ночи сливаются в одно. Я здесь. Но меня нет. Тело моё неподвижно. Я Дышу. Сердце бьётся. Сэм и Бэкки несколько раз в день поят меня с чайной ложки. Гладят по волосам. Сэм говорит «Ты справишься», «я рядом». Он говорит настолько ласково и непривычно, что меня это должно пугать ... Вот только я даже испугаться не могу. Не могу пошевелиться. Заговорить. С трудом получается моргать и глотать. Это бесит. Вернее, должно бесить. Всё как будто происходит — но не со мной. Я до сих пор где-то подо льдом. Ни звука. Ни движения. Бэкки говорит Сэму, что это пройдет. Две недели, может быть три. Успокаивает меня и его. Они думали, что я сплю, когда обсуждали, что речь может исчезнуть на неопределенный срок... Речь нужна живым, но для вынашивания младенцев Святой Системы она не обязательна. Когда я об этом думаю мне хочется умереть. Наверное... но когда Сэм читает мне сказки перед сном и когда Бэкки заплетает мне косы, когда иногда заходит Джулия рассказать как прошел день, мысли о смерти уходят. Я хочу вернуться. К ним. К себе. Хочу снова сражаться. Но пока не могу. Иногда сестра Ребекка приходит не одна. Тогда она говорит чужим, не своим голосом: — Лихорадка держится. Показатели вируса в крови до сих пор высокие. Потом, тише: — Глаза ясные. Она всё понимает. И ещё: — Сэм… она слышит. Не сдавайся. Не отпускай. Ты — её якорь. Он и не сдаётся. Никогда. Не умеет. Как я. Настоящая я. Каждый вечер он приходит ко мне. Вид у него усталый. Совсем не тот, каким мы привыкли его видеть Все эти ночи он спит сидя — иногда на стуле, иногда прямо на полу у моей кровати, склонившись на согнутые руки. Его серые пижамные брюки мятые, тёмная футболка с выцветшей эмблемой. На щеках — щетина с первой проседью. Под глазами залегли тени, будто отпечатки всех тревог, которые он не может себе позволить разделить. Но глаза — всё те же. Зелёные. Живые. Упрямые. Острые, как нож. Когда он садится рядом, я замечаю, что он носит эту усталость, как броню. Не скрывает. Не оправдывается. Просто… держит весь мир на себе. Когда он рядом, в комнате теплеет. Даже если он просто сидит на стуле и листает бумаги, я знаю — он держит мой мир от окончательного обрушения. Он говорит мне вещи, которые никто никогда не говорил: — Ты можешь быть слабой. Это не стыдно. — Я подожду, сколько надо. До конца. Ты слышишь меня, малыш? До конца. — Ты всё равно самая упрямая, самая отчаянная и моя самая большая головная боль. Не смей исчезать. ...На завтра пришла комиссия. Сестра Октавия. Брат Натаниэль. От них воняет отвращением. Я слышу, как Сэм сдержанно, хрипло говорит: — К 0710 лучше не заходить. Эпштейн-Барр, осложнение на ЖКТ. Они и не заходят. Я бы рассмеялась, если бы могла. Вместо этого — слушаю, как мои… друзья? отряд? семья? — разыгрывают идеальных детей. Как по нотам. Вижу как наяву построение по стойке смирно. Руки по швам. Глаза в пол. — Мы не имеем права разочаровать Офицера, — говорит Дженифер. — Мы молим Господа каждый день даровать нам смирение, — Это Джулия. Брат Натаниэль говорит с опаской и невольным уважением: — Вам удалось добиться существенных успехов в поддержании дисциплины, офицер. — Мои методы нестандартны, но действуют безотказно. Сэм говорит своим особенным металлическим тоном. Тоном Системы. Они уходят. Шаги удаляются. Стихают. Вдруг я слышу звук жестяного ведра, падающего на пол. Всплеск воды. Хохот. Сначала тихий, но потом безудержный. Секунда. Другая. И голос Сэма, страшный, но душащий свой собственный смех: — ЭТА. ФОРМА. БЫЛА. ИЗ ХИМЧИСТКИ. С УТРА... ВЫ... Маленькие предатели… Хохот ещё громче. Эллиот: — Тут так душно, командир. Мы подумали.... И решили.... Что вы были бы не против освежиться, сэр. Снова взрыв смеха. Пауза. Хлопок в ладоши. — Так! Всё! По местам. Контрольная по математике. Сейчас. — Командир! Мы больны! Это официальное нарушение инструкций карантина! — Отлично. Значит, вы все два часа после обеда проведёте в постельном режиме. Как послушные дети на карантине. И не пикните. — Но командир!!! — Дженнифер, три часа. Марк, если ты не слезешь со шкафа — писать будешь стоя. Дженнифер!! Ещё одно слово — и ты после математики сдаёшь мне ещё и сочинение, а после идёшь в постель. Эллиот, я это слышал. Джулия, убирай книгу и доставай тетрадь. И клетка снова становится чем-то вроде дома. Вроде семьи, которую почти никто из нас не помнит. Я хочу к ним. Я не знаю, кто вылил ведро воды на Сэма, но это должна была быть я. Вечером он приходит ко мне. Садится рядом. — Попробуешь омлет? Я не отвечаю. Но он держит ложку. Ждёт. Не торопит. — Я знаю, что ты слышишь. Слышишь и борешься. Чуть-чуть. Ради меня. Ради нас. Он кормит меня. По крайней мере, пытается. Приходят остальные. У меня даже получается повернуть голову. Джулия возглавляет процессию. — Дети. Хорошо отдохнули во время тихого часа? — Мы пришли обсудить условия капитуляции, сэр. Он приподнимает бровь. — Интересно. — Вашей капитуляции. Мы провели совещание и предлагаем отказаться от попыток обливать вас водой на неопределенный срок. Взамен на "Звёздные войны" перед сном. Сэм глубоко вздыхает. — Марш в спальню. У вас ровно пять минут принять горизонтальное положение. Пока я не передумал. Снова укол. Чтобы дать моему телу возможность восстанавливаться во сне. Я хочу встать на ноги. Вернуться в общую спальню. Снова обрести голос. Но никто не знает, когда это произойдет. И произойдет ли вообще.