Я помню море

Я не спала до самого утра. Сэм, конечно же, тоже. Сначала мы отнесли щенков под покровом ночи в его кабинет. Там я помогала ему осмотреть каждого. Они были здоровые, активные, ласковые. Сэм сказал, что их очень рано отняли от матери. — Люди жестоки ко всем, не только к детям, — сказала я. — Да, малыш. К сожалению. — Я их ненавижу. — Людей? — Да. Но не всех. Почти всех. Он вздохнул и коротко, но крепко обнял меня. — Некоторые люди, всё-таки, стоят того чтобы дать им шанс. Иди, постарайся поспать. Конечно же, я не смогла уснуть. Я чувствовала молочный щенячий запах на коже, и мне не хотелось его смывать. В меня вселилось новое существо — новая я была тише, осторожнее, но и куда отчаяннее. Щенки были в безопасности. В том месте, которое знали только он и я. Никто другой. Это был наш с Сэмом секрет, один на двоих. Он устроил их в старом сарае за складом. Там пахло настоящим деревом, а солнце светило сквозь крышу так, что можно было дотронуться рукой до лучей. Они были такими тёплыми. Каждый по-своему. Я дала им имена. Глупые, неважные, но мои. Сэм не спорил. Беленький, который дрожал — он стал Мышонком. Тот, что пытался цапнуть — Зубастик. Тот, что скулил — Пикси. Их пятеро. Я даже спала рядом с ними пару раз, прямо на полу укрытая до носа, прислушиваясь к их дыханию. Сэм приносил им воду и кашу, а я кормила, протирала их влажным тёплым полотенцем и убирал за ними. Сэм иногда молча помогал, когда у него было время. Я слышала, как он разговаривает с ними: — Тише, морда. Спокойно. Однажды, когда коттедж спал, я вошла в сарай... и услышала звук, будто кто-то перебирает струны. Это было в старом сарае, где мы устроили убежище для щенков. Я заглянула и замерла. Сэм сидел на старом ящике, с гитарой. Настоящей. Он наигрывал что-то простое, напевал тихо: — Придёшь ли ты, придёшь ли ты к тому самому дереву в полночь... Я не дышала. Просто смотрела. Щенки — тоже. Он заметил меня, но не остановился. Я села рядом. — Ты должен спеть нам всем тоже, — сказала я. — Я забыл детские песни. — А мы и не дети. Он хмыкнул. И сказал, что подумает. Иногда мне кажется, что меня слишком много. То, как я воспринимаю мир, других людей, себя. Цифры — живые. Люди — нет. Не все и не всегда. Не обязательно ходить, дышать и говорить чтобы быть живым. Братья и сестры — определенно не живые. В машинах больше жизни, чем в них. Дети — живые. Даже, когда бесят. Сэм, Бэкки, остальные командиры — тоже. Я единственная, кто способен слышать, насколько жизнь громкая. Даже когда её почти не осталось. Особенно — когда её почти не осталось. Щенки подрастали. Сэм сказал мне, что через несколько недель нам нужно будет отправить их за пределы лагеря. Я рассердилась: — А вдруг, люди снова их обидят? Он покачал головой: — Не бойся. Те, люди, с которыми я работаю, не обижают ни щенков, ни детей. Я не выдержала и спросила: — Значит, бомбы на "Эдэм" сбросили не те, а с кем ты работаешь? На его лицо легла тень боли. — Нет, малыш. Я... Мы... Ещё не знаем точно, кто это был, но это — не они. Я попыталась поднять бровь точно так же как он. Это его и рассердило и развеселило одновременно. — Какая же ты всё-таки заноза в заднице, чудовище... — Просто я самая умная. Вечером Сэм собрал командиров, Бэкки и старших детей возраста Эллиота и Джулии. Меня, Марка и Дженнифер не позвали. Естественно, это привело меня в бешенство и , как только смогла,я пошла подслушивать. Он говорил чётко и сухо: — В ближайшие шесть недель из Эдэма будут эвакуированы двадцать детей, как и планировалось. Они уедут в грузовиках, которые привозят продовольствие. Каждый командир уезжает со своим отрядом и сопровождает детей до пункта назначения. Конечной точкой станет безопасная зона, откуда они попадут в гражданские приемные семьи. Всё уже устроено. Никаких следов.... Когда мы будем в дороге, руководство "Эдема" получит сообщение, что под процессией обвалился мост. Выживших не будет... А потом сюда прибудут новые офицеры, но это будет уже совсем другая история. Я кипела. Я ждала — когда он скажет, когда мы сможем вернуться на войну. Он так и не сказал... Когда он вернулся в коттедж, я даже не делала вид, что не знаю, о чем идёт речь. — А как же я?! Почему не я?! Он даже не повернулся: — Потому что на войне детям не место. Никому из вас. — Ты сам знаешь, что я — лучший солдат! Лучше Дженнифер, даже лучше Эллиота! — Ни Дженнифер, ни Эллиот, ни ты, тем более, не идут сейчас ни в какую армию. Вы будете жить в нормальной обстановке. Пойдете в нормальную школу. Мы не набираем новобранцев младше восемнадцати лет. — Херня! — Это то, что есть, — ответил он холодно. — Значит, мы все были игрушками для тебя?! А я особенно?! Слова вырвались как пули. И сразу стало больно. Больно в горле, в груди, в каждом пальце. Но я не собиралась сдаваться. Не дрогнула. Сэм сказал: — Здесь мы все выживаем. Ради того, чтобы вы потом получили возможность жить, а не просто выживать, чудовище. Ты пока что не понимаешь разницу. И это нормально. Я не хотела ему отвечать. Я попыталась развернуться и убежать, но Сэм с силой положил мне руку на плечо и остановил меня. — Не делай глупости, Мэри. И не забывай, что правила до сих пор действуют. Сейчас — особенно, — сказал он строго, — Если хочешь попрощаться со своими питомцами и пожелать им доброго пути, то сделай это сейчас. Они уедут этой ночью. Я разрыдалась. Я хотела пойти к щенкам, но понимала, что если увижу их, не смогу перестать плакать. Поэтому я не попрощалась. Остаток дня прошёл для меня в пелене грусти и злости. После ужина в суматохе перед отбоем мы не сразу заметили, что Эллиота нигде нет. Пока не раздался глухой удар. Кто-то закричал. Мы высыпали на улицу. Эллиот лежал на земле у коттеджа. Он упал с крыши. Его левая нога была изогнута под противоестественным углом, а этот идиот улыбался. В медпункте ему гипсовали ногу долго. Когда его принесли на носилках в коттедж, он скрежетал зубами, но не кричал. Даже смеялся. Потом, лёжа на койке, сказал: — Я выбрал сторону. Они меня не получат ни за что. А до восемнадцати лет, перелом точно заживёт. И тут я поняла: его собирались забрать в лагерь силовиков... А он сорвал планы Системы. Сломал ногу специально. Сэм вошёл в спальню без слов. Мы сидели молча. Эллиот — на кровати, с ногой, выпрямленной и замотанной гипсом, с подушкой под коленом. Я — на полу, притворяясь, что рисую в блокноте. На самом деле я рисовала линию. Просто линию. Снова и снова, и снова. Он посмотрел на Эллиота — долго, спокойно. Как будто читал его как открытую книгу. Как будто с точностью слышал ту глупую, отчаянную мысль, что крутилась в голове у этого идиота: “если я сломаюсь сам — они не смогут меня сломать”. — Ты знал, что это будет так больно? — тихо спросил Сэм. Эллиот пожал плевами. — Фигня. В тренировочном лагере Системы было бы хуже. Сэм опустился на стул. Протянул руку, потрогал край гипса, потом положил ладонь на грудь Эллиоту — чтобы почувствовать дыхание. Взъерошил волосы. Всё как всегда. А потом посмотрел ему прямо в глаза. — Нога заживёт. И тогда… тогда я выдеру тебя так, чтобы ты никогда больше не принимал такие решения в одиночку, выбирая самый идиотский способ. Понял меня? — Так точно, — сказал Эллиот, и, конечно, добавил, как всегда: — Но вообще-то, это была крутая операция. И теперь у меня есть настоящая генеральская неприкосновенность. Это почти как медаль за храбрость, только круче. Он, чёрт бы его побрал, ухмылялся. Как будто боль не считается. Как будто страх — это не про него. А Сэм… Сэм улыбнулся. Грустно. Так улыбаются , когда сердце в трещинах, но нельзя показать ни одной. Он кивнул и встал. — Отдыхай. Я принесу тебе воду, таблетки и кекс. Заслужил. Он вышел из из спальни. А я осталась. Не пошла за ним. Хоть и хотелось. Хоть всё внутри кричало, требовало, взрывалось. Я злилась. Я так злилась, что мне казалось, если открыть рот — вылетит огонь. Я тоже хотела воевать. Я хотела быть как Эллиот. Или круче. Или первой. Или хотя бы нужной. Но для него, для Сэма, я всё ещё была ребёнком. Одиннадцать лет. Одиннадцать. Как будто это важно. Как будто цифры решают, когда ты готов сражаться. Он меня оберегал. А я чувствовала — как в этой заботе я тонy. Как в ней я снова становлюсь пленницей, а не бойцом. Позже, когда дети улеглись и свет погас, Сэм вернулся. Он сел рядом с кроватью Эллиота, открыл гитару и начал настраивать струны. — Спите если хотите, — сказал он, не глядя ни на кого. — А если нет… просто слушайте. И начал играть. "У тебя сломаны крылья. Не бойся, взмахни ими и лети. Вот-вот наступит мгновение, когда ты раскроешь свои крылья и наконец-то взлетишь. " * Голос у него был спокойный. Ровный. Низкий. Я слушала — и не могла дышать. Потому что между нотами звучало всё. Всё, что он не мог сказать словами. Всё, что чувствовал к каждому из нас. Всё, что терял. Всё, что боялся потерять. Он пел. И Эллиот притих впервые за день. И даже Дженнифер молчала и просто лежала и смотрела в никуда. А я… Я не могла заснуть. И не могла разозлиться. Я только лежала и думала: Если бы он мне приказал — я бы пошла за ним хоть в ад. Но он не приказывает. Он бережёт. А я… я этого не просила. И в груди стало так тесно, будто мои рёбра — это клетка. И голос — предательство. И гнев — единственное, что всё ещё даёт дышать. Но он пел. И я слушала. И не могла его ненавидеть, когда он так пел. Хотя я очень старалась.