Я помню море

Утром в кухне вырубилось электричество и все ели сухой паёк, даже младшие. Кроме нас. Все остальные не были "отрядом Сэма". Мы — да. Он сам сварил всем овсянку. На примусе. Снова. Он делал это всегда одинаково: мешал ложкой против часовой стрелки, добавлял немного сахара и корицы и сливочного масла, о существовании которых мы узнали не так уж давно, и делал вид, что это — кулинарный шедевр. Детей легко разбаловать. Мы терпеть не могли овсянку. Мы все теперь любили рис. — Внимание, дети, — сказал он, ставя кастрюлю на стол, — садимся спокойно, локтями не пихаться. После завтрака — математика и природоведение. Потом — перерыв и физкультура. Потом все вместе варим суп на обед в полевых условиях. Прошу всех жевать с выражением благодарности. — Я протестую, — сказал Эллиот из койки, поднимая гипс, как знамя. — Генералам положен кекс. — Кекс был вчера. И ты его получил за отвагу и кретинизм, — ответил Сэм. — Сегодня у нас день здравого смысла. Ты дисквалифицирован. Все засмеялись. Даже Марк, хотя он как раз в это время незаметно подложил что-то в ящик учительского стола. Это выяснилось, когда Сэм открыл ящик, чтобы достать бинты для перевязки Эллиоту. Ведро с водой, закреплённое под столом опрокинулось в аккурат на тяжёлые офицерские ботинки. Мы расхохотались. — Вашу ж... — сказал Сэм. И потом: — Марк! Марк стоял у стены с выражением совершеннейшей невинности на лице. — Плановая проверка быстроты офицерской реакции. Вы её провалили, командир. Сэм молча разулся, стянул промокшие насквозь носки и выкинул их за окно на солнце. — Это была внеплановая поверка. Плановая — это , когда ты будешь бежать десять кругов вокруг коттеджей вместо пяти. Садись и ешь. Тебе понадобятся силы. После завтрака мы пошли на занятия. Я даже не пыталась быть нормальной. Всё равно внутри всё было неправильно. Я уеду из "Эдэма" и никогда не вернусь сюда, но и на поле боя не попаду. Я остаюсь... в комнате с детьми, загипсованными героями и овсянкой. Меня хотя увезти от войны, которая отобрала у меня море и память. В нормальную жизнь. Меня! В нормальную жизнь?! На физкультуре я отказалась выполнять упражнения. Он видел это, но промолчал. На обеде я уронила поднос. Специально. Тогда Сэм сказал спокойно: — Мэри, ещё одна выходка — и ты идёшь в спальню. На чтении, когда пришла моя очередь, я читала предложения задом наперед. Сэм на меня посмотрел. Его взгляд был как нож. — В спальню. Один час. Под одеялом. Глаза закрыть, — сказал он. — Встанешь, когда я тебе разрешу. Без разговоров. В спальне было тихо. Ужасно. Мерзко. В нашем отряде тихий час и ранний отбой были самыми ненавистными наказаниями. Я лежала не двигаясь. Мозг кипел. Я не устала. Я хотела борьбы. Настоящей. Хотела объяснений. Хотела, чтоб он взял меня туда, где идёт война. Где ад и огонь, а я — нужна. Эллиот со своим гипсом дремал под действием обезболивающих. А я просто лежала. И злилась. На него. На себя. На овсянку. На войну. На всё. Может, когда я смогу мыслить ясно, как всегда, я просто скажу ему, что я больше не ребёнок. Может, позже он даже поверит. А может — опять отмахнётся, а я, в свою очередь, смогу промолчать. Но не сегодня... Сегодня я мечтаю подложить ему в кровать ужей и самой проверить быстроту офицерской реакции. Или что-то похлеще. Я лежала, укрытая по самый нос. Нарочно не закрывала глаза. Я ждала. Чего — не знала. Наверное, что он вернётся и скажет: "Ладно, ты была права. Ты готова. Иди, спасай мир". Но он не пришёл. Позже я слышала, как он сел у койки Эллиота. — Не шевелись, перелому нужен покой , — сказал он. — Если ты ещё раз попытаешься прыгать на одной ноге без костылей, я тебя сам пришью к кровати. — Я теперь герой сопротивления, — хмыкнул Эллиот. — У меня неприкосновенность. — Неприкосновенность у тебя будет, когда я забуду, как тебя зовут. Это случится, когда мне будет за девяносто и я впаду в старческий маразм. — Всего каких-то шестьдесят лет, — прикинул Эллиот, — я потерплю. Я слушала. И злилась. Сэм говорил с ним, как с бойцом. Со мной в последние дни — как с ребёнком. Значит, мне одиннадцать. Одиннадцать — это не солдат. Это тихий час и уроки. Это не война. Это — детство. А я его ненавижу. Я прошипела невнятное ругательство. Сэм, чтоб его, услышал. Я нарочно зажмурилась, но поздно. Он медленно подошёл. Наклонился ко мне и тихо, страшно сказал: — Поворачивайся к стенке. Закрывай глаза. Сейчас. И чтобы я ни слова не слышал. Конечно же, я не заткнулась. Я резко села и заорала: — А если я не хочу?! Я взломала —2 раньше, взломаю и сейчас! Я всё равно убегу в бой! Я не ребёнок! Я солдат! Я — лучшая! И я не спрашиваю разрешения! Эллиот зашипел: — Мэри… не сейчас. Заткнись, дура... Поздно. Сэм взорвался. Он рывком поднял меня с койки, развернул и шлёпнул меня пять раз за три секунды. Быстро. Больно. С яростью. — В мою комнату. Сейчас же, — прорычал он. Я пошла. Я дрожала. Но шла. Он закрыл дверь. Выдвинул стул с такой силой, что ножки чуть не отвалились. — Сюда. Я встала, как вкопанная. — Нет… — СЕЙЧАС. Он не стал меня дожидаться. Просто дёрнул меня к себе. В этот раз даже ремень ему не был нужен. Я сопротивлялась , но это было бесполезно. В следующую секунду я оказалась поперек его колен, а мои штаны — в другой реальности. Он держал меня крепко. Я брыкалась. Потом пищала. Он не говорил ни слова. Просто бил. Много. Долго. С каждым ударом боль разрасталась. Я не считала. Я ревела. Он не останавливался. Это была не просто худшая порка в моей жизни. Она была... эпичной. Когда он остановился, я уже не могла даже выть. Только хрипло всхлипывала. Он отпустил меня, поставил на ноги, сам натянул на меня штаны, но отойти не дал. Наоборот — прижал к себе. — Я тебя ненавижу, — хриплю сквозь слёзы. — Я тебя тоже, — говорит он. А потом, спустя секунду: — Но я не потеряю тебя. Даже если ты до такой степени опасная, бесстрашная и умная. Он притянул меня к себе ещё крепче. Закутал руками, как в броню. Его ладонь легла мне на затылок — тёплая, крепкая, как будто он собирался держать меня так целую вечность. Я сначала сопротивлялась. Ну, совсем чуть-чуть. А потом… — Больно… — прошептала я, сама не веря, что так по-детски, и всхлипнула. — И должно быть больно, — тихо ответил он. — мне тоже. — Ты чудовище. — А ты — вредный кетчуп. Он держал меня. Гладил по волосам. Потом положил меня на диван. Укрыл. Молча. Поставил чашку воды. Каждое действие — не извинение. Клятва. Что больше никогда не потеряет ещё одного ребёнка. — Расскажи что-нибудь про Шири, — попросила я. И он рассказал. Про их свадьбу в августе. В яблоневом саду. Ей было восемнадцать. Ему — двадцать один. Вскоре у них родился Ариэль. Ещё через три года - Кфир. Он не рассказывал о том, что произошло потом. Я не спрашивала. Мы оба знали, но сегодня предпочли остаться в воспоминаниях о яблоневом саду. И только тогда я смогла заснуть. Нырнув в чужую память. И не боясь проснуться.