Тлен и Красота По-Питерски.

Они не знали, для чего вообще всё это. Для чего этот промозглый, пропитанный сыростью и старым дымом Питер, для чего эта квартирка на последнем издыхании, где каждый шорох стен звучал как эхо чужих жизней, прожитых и забытых. Они просто жили. Или, вернее, тленно танцевали. Их танцы не были похожи на движения. Это была медленная, почти бесшумная качка, покачивание тонких тел в липкой пыли гостиной, где обои клочьями свисали с стен, словно отслаивающаяся кожа времени. Паутины, тонкие, серебристые нити, свисали с потолка, мерцая в тусклом свете дня, пробивавшемся сквозь грязные окна. В их мерцании виделось что-то вечное, что-то бесконечно усталое. На балконе, продуваемом всеми ветрами Финского залива, стоял старый магнитофон, верный реликт минувших дней. Он хрипло выдыхал в сырой воздух надрывную тоску Агаты Кристи, перемежающуюся с ностальгическим роком неизвестных групп, чьи голоса, казалось, принадлежали призракам. Эта музыка была саундтреком их странного тлена, фоном для их бессловесной драмы. Они сидели в холодной воде душа, прильнув друг к другу. Ледяные струи стекали по их телам, смешиваясь с испариной, с дыханием. Они не искали тепла в струях, лишь его отголоски в соприкосновении тел. Руки скользили по влажной коже, переплетались, сжимали, царапали — то нежно, почти благоговейно, то страстно, с диким рыком, то грубо, хватая друг друга, как утопающие хватаются за спасительную соломинку. Каждое касание — от нежного мазка по влажной коже до резкого хвата — было откровением, языком, который не нуждался в словах. В этом ритуале, на грани боли и наслаждения, они растворялись, становясь одним целым, дрожащим на грани бытия. Они вроде и любили. Но никогда не говорили этого. Любовь для них была не словом, а актом. Актом прикосновения, актом грубости, актом молчания. Когда она била её по лицу — не сильно, но ощутимо, — в этом не было злобы. В этом была своя дикая, извращенная нежность, странное подтверждение жизни. Той нравилось. В каждом синяке, в каждом вспыхнувшем жгучем приливе, в звоне в ушах — отзвук той самой утопии, где боль становилась порталом к невиданному наслаждению. Мазохизм? Возможно. Но для них это было лишь еще одной струной в их безумной, прекрасной симфонии. Они занимались любовью на столе в гостиной, среди крошек старой еды и вороха забытых книг. Грубо. Странно. Почти зверски. Стучащие кости, сдавленные стоны, рваное дыхание — и сквозь всё это пробивалась тонкая нить нежности, почти незаметная, но прочная. Она была как пульс в веннах, что толкал кровь, дарящую жизнь. В этих актах, на грани дозволенного, они дарили друг другу не просто оргазмы, но искры тепла в промозглом мире, крошечные вспышки уюта в обреченной на тлен квартирке. Это было странно. И в то же время, чудовищно чудесно. А потом, когда Питер затягивало вечерней дымкой, они поднимались высоко над гулом города, на холодные, покатые крыши. Сидели, свесив ноги в пустоту, курили красный Мальборо, чьи тлеющие кончики были единственными маяками в серой бездне сумерек. И плакали. Слезы — не от горя, а от переполняющего ощущения жизни, хрупкой, как паутина, и вечной, как гранитные набережные. Слезы растворялись в сыром, петербургском воздухе, унося с собой невысказанные слова, невыразимые чувства. В этом бессловесном плаче, в дыме сигарет, в прикосновении плеч, они любили. Не так, как все. Не так, как принято. А так, как могли, как дышали, как умирали и рождались заново в каждом своём странном, тленном танце.