Fragments of feelings

Парк тонул в осеннем мареве. Воздух, пропитанный запахом прелых листьев и дымком далеких костров, обволакивал аллеи золотистой дымкой. Джисон шел медленно, в такт хрусту гравия под кроссовками. Его правая рука, закованная в гипс, казалась чужим придатком — тяжелым, нелепым, белым пятном на фоне рыже-багряного ковра из кленовых листьев. Каждый шаг отдавался тупой болью в ребрах, напоминая о том, что даже сломанные кости заживают быстрее, чем трещины в доверии. Он заметил Минхо издалека. Тот сидел на скамейке у замерзшего фонтана, сгорбившись, будто невидимая тяжесть пригнула его к земле. Черная кожаная куртка, всегда сидевшая на нем как вторая кожа, теперь висела мешком, подчеркивая впалые плечи. В пальцах он вертел осколок стекла — тот самый, с острыми гранями, что когда-то лежал на крыше небоскреба как обет молчания. Лучи заходящего солнца играли в стеклышке, бросая на землю блики, похожие на слезы. Джисон остановился в метре от скамейки, вдыхая воздух со вкусом железа. — Ты пришел, — произнес он, и это прозвучало не как констатация, а как вопрос, затерянный где-то между надеждой и упреком. Минхо поднял голову. Его лицо, обычно маскируемое сардонической ухмылкой, сейчас было обнажено — темные круги под глазами, пересохшие губы, следы бессонницы на переносице. Красные прожилки в глазах делали его похожим на человека, слишком долго смотревшего в огонь. — Ты позвал, — ответил он, и голос его звучал хрипло, будто накануне он кричал до хрипоты. Между ними повисла тишина, густая, как смог. Осенний ветер кружил листья, создавая живой барьер из алой и желтой листвы. Джисон смотрел на человека, чьи прикосновения оставляли синяки глубже, чем удары, а слова — раны острее стекла. — Хватит, — выдохнул он наконец, и это слово, вырвавшееся словно осколок из груди, разрезало воздух. Минхо замер. Его пальцы сжали стеклышко так, что капли крови выступили на ладони, смешиваясь с пылью. Алые точки падали на бетон, образуя миниатюрное созвездие. — Хватит, — повторил Джисон, уже тише, но с такой силой, что Минхо вздрогнул, будто его ударили током. Между ними упал кленовый лист, медленно кружась, как последний свидетель их падений и взлетов. Минхо разжал пальцы — стеклянный осколок со звоном ударился о землю, подпрыгнул и замер, сверкая гранью, обращенной к небу. — Хватит, — согласился он, и в этом слове прозвучала капитуляция. Джисон опустился на скамейку, оставив между ними пространство в полметра — ровно столько, чтобы не чувствовать тепло чужого тела. Гипс давил на колено, напоминая о ночи, когда ярость оказалась сильнее страха. — Больница... — начал он, глядя на высохший фонтан, где в трещинах бетона проросла упрямая трава. — Я знаю, — перебил Минхо. Он потянулся к карману, достал пачку сигарет, потом передумал и швырнул ее в сторону. — Видел записи с камер. Ты... — он сглотнул, — ты бил зеркало, пока рука не... Голос сорвался. Где-то за спиной закричали дети, их смех звенел, как колокольчики, слишком яркий для этой серой осени. — Почему? — Джисон повернулся к нему, впиваясь взглядом в профиль Минхо. Тот сидел, сжавшись, будто пытался стать меньше. — Почему ты это сделал? Минхо закрыл глаза. Его ресницы, слишком длинные для мужского лица, дрожали, как крылья пойманной бабочки. — Ты смотрел в зеркала, — начал он медленно, будто вытаскивая слова из глубины. — В гримерках, в лифтах, даже в витринах. Как будто искал там кого-то другого. А когда я спрашивал — отшучивался. — Он резко вдохнул, будто воздух вдруг стал разреженным. — Я подумал... если разбить все зеркала, ты перестанешь убегать в отражения. Джисон сжал здоровую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — И что? — голос дрогнул. — Ты думал, это поможет? Что я посмотрю в твои глаза вместо зеркал и увижу... что? Минхо резко вскочил, сделав несколько шагов по аллее. Его тень, вытянутая закатом, металась по земле, повторяя движения. — Я не знал, как еще до тебя достучаться! — он крутанулся на каблуке, лицо искажено болью. — Ты исчезаешь. На сцене — превращаешься в того, кого хотят видеть. В жизни — прячешься за шутками. Даже когда мы... — он замялся, горло сработало, будто глотая невидимый кляп, — даже тогда ты где-то далеко. Джисон встал, преодолевая сопротивление гипса. Осенний ветер рвал рубашку, лез под кожу, но он не чувствовал холода. — Я не растворяюсь, — прошептал он, но Минхо уже был рядом, его дыхание обжигало щеку. — Врешь. — Голос Минхо звучал как скрежет металла. — В тот день на крыше... Ты целовал меня, а смотрел куда-то сквозь. Они замерли, нос к носу, их тени слились в одну на красно-оранжевой листве. Минхо первым отступил, провел рукой по лицу, оставив кровавый след от порезанной ладони на щеке. Солнце садилось, окрашивая парк в багровые тона. Минхо протянул руку — медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы дрожали, когда коснулись гипса. — Болит? — спросил он, и в этом простом слове звучала вся вселенная сожалений. Джисон покачал головой. — Уже нет. Минхо кивнул, убрал руку. Они сидели на скамейке, почти не касаясь, пока солнце не начало прятаться за крышами. Два часа тишины, наполненной шепотом листьев и далекими голосами. Два часа, за которые Джисон вспомнил все: как Минхо смеялся, запрокинув голову в баре; как его руки дрожали, когда он впервые дотронулся до его лица; как стекло зеркала крошилось под кулаком, а в глазах Минхо не было страха — только понимание. Когда тени стали длиннее деревьев, Джисон поднялся. — Завтра репетиция, — сказал он, поправляя гипс, будто это доспехи. Минхо поднял глаза. В них отражалось закатное небо — багровое, тревожное, красивое. — Ты придешь? Джисон посмотрел на него — на знакомый изгиб бровей, на родинку у виска, на следы усталости, которые теперь казались частью их общей истории. — Да. Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь, но кожей чувствуя взгляд Минхо на спине. Листья хрустели под ногами, словно аплодисменты уходящему актеру. На краю аллеи, где тропинка сливалась с городским тротуаром, он наступил на что-то твердое. Осколок стекла, брошенный Минхо, блестел под его ногой, будто подмигивая последним лучом солнца. Джисон наклонился, поднял его. Повертел в пальцах. И унес с собой.