Fragments of feelings

Белые стены палаты напоминали снежную пустыню — стерильной холодностью, режущим светом ламп дневного освещения, запахом антисептика, въевшегося в каждую складку постельного белья. Джисон лежал, уставившись в потолок, где треснутая плитка образовывала силуэт, похожий на кривую улыбку. Его правая рука, закованная в гипс от запястья до плеча, горела тупой болью, будто внутри тлели угли. Три трещины в локтевой кости. «Неосторожное падение», — сказали врачи, но их взгляды скользили мимо, будто они читали между строк синяки на его ребрах и заживающий порез на скуле. Дверь скрипнула, нарушая монотонный гул аппаратуры. Джисон резко повернул голову, сердце на мгновение замерло — глупая надежда, что это Минхо, проскользнувший мимо запретов. Но в проеме стоял Феликс, его светлые волосы сливались с бледностью лица, а в руках дрожал бумажный стаканчик кофе, оставляя на полу капли, как следы раненого зверя. — Они не пускают его к тебе, — произнес он, ставя кофе на тумбочку. На поверхности жидкости плавала маслянистая пленка. — Врачи внесли его в черный список посетителей. После... — он запнулся, переводя взгляд на гипс, — после вчерашнего. Джисон отвернулся к окну. За стеклом дождь выписывал иероглифы на асфальте, капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, словно город плакал за него. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как шов на губе натягивается от напряжения. — Я не просил тебя приходить. Феликс опустился на край кровати, пружины завизжали под его весом. Его пальцы, украшенные серебряными кольцами, нервно теребили край куртки. — Знаю, — ответил он, доставая из кармана джинсов смятую записку. Бумага была сложена вчетверо, углы замялись, будто её тысячу раз сжимали в кулаке. — Он ждал у входа всю ночь. Полиция гоняла его трижды. Просил передать. Джисон не шевелился, следя за тенью от дерева за окном — она ползла по стене, как черная змея. Но в конце концов пальцы левой руки сами потянулись к записке. Бумага пахла дождем и сигаретным дымом — фирменным коктейлем Минхо. Чернила расплылись в углах, некоторые буквы превратились в кляксы, будто их выводили дрожащей рукой: *«Я сломал тебя. Но соберу по кусочкам. Жди.»* Комок подступил к горлу. Джисон резко скомкал записку, швырнул в стену. Шарик отскочил, ударился о раковину и закатился под кровать, где слился с тенями. — Идиот, — прошипел он, впиваясь ногтями в простыню. Голос сорвался, выдав больше боли, чем хотелось. Феликс не двинулся с места. Его взгляд, обычно игривый, теперь был тяжелым, как свинец. — Что случилось на самом деле, Джисон? — спросил он тихо, будто боясь разбудить демонов в углах палаты. — Минхо в участке дважды за неделю. Ты здесь. Чонин говорит, вы дрались... — Я упал! — Джисон ударил левой ладонью по подлокотнику кровати. Звонкий хлопок заставил Феликса вздрогнуть. — Случайно. Проверь камеры, если не веришь. Феликс медленно поднял руки, словно сдаваясь. Но его глаза не отпускали — они видели слишком много. Видели, как Джисон, всегда собранный, сейчас дрожал, как загнанный зверь. Видели синяк в форме отпечатка пальцев на его шее, прикрытый воротником рубашки. — Ладно, — он встал, поправляя рюкзак на плече. — Но знай... мы все здесь. Даже если ты ненавидишь это слышать. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Джисона наедине с белыми стенами, пиканьем кардиомонитора и призраком записки под кроватью. Минуту. Пять. Десять. Он считал секунды по мерцанию лампы, пока пальцы сами не потянулись к полу. Гипс скребся по металлической раме кровати, когда он наклонился, выуживая скомканный шарик. Бумага разгладилась на коленях, морщины образовали рельеф, похожий на карту разрушенного города. Он читал слова снова и снова, пока буквы не начали двоиться, смешиваясь с влагой в глазах. Ночь заползла в палату, принеся с собой тени. Медсестра принесла ужин — безвкусную кашу и чай, пахнущий железом. Джисон отодвинул поднос, наблюдая, как жирная плёнка на поверхности супа переливается под светом луны. Где-то за стеной плакал ребенок, его рыдания смешивались с гулом холодильника в коридоре. Он лежал на спине, глядя в потолок, и вспоминал. Зеркало в подъезде старого отеля — огромное, в позолоченной раме. Своё отражение, искаженное яростью. Кулак, летящий в стекло. Крики Минхо: «Прекрати! Прекрати, чёрт возьми!» Осколки, впивающиеся в кожу. И боль — не в руке, а глубже, в груди, когда он понял, что Минхо не пытается остановить его, а просто смотрит, сжавшись в дверном проеме, будто видел это раньше. Под утро, когда больничный коридор погрузился в липкую тишину, он достал телефон из-под подушки. Экран светился в темноте, как единственная звезда в этой белой пустыне. Набрал номер, который знал наизусть, даже несмотря на сломанные пальцы. — Приезжай, — прошептал он, не дожидаясь приветствия. Голос звучал хрипло, будто его переехал грузовик. — Они выписывают меня в полдень. Тишина в трубке. Потом — прерывистый вдох, сквозь который прорвалось: — Уже в пути. Джисон положил телефон на грудь, чувствуя, как его вибрация сливается с ударами сердца. Где-то за окном, в предрассветной мгле, завыла сирена — то ли скорая, то ли полиция. Он представил Минхо за рулём его старого мотоцикла, мчащегося сквозь пустые улицы, ветер рвёт его чёрные волосы, а на губах застыла та же решимость, что и в ночь на крыше. Когда первые лучи солнца упали на подоконник, Джисон развернул записку в последний раз. Чернила выцвели, но слова жгли, как открытый огонь. Он аккуратно сложил бумагу вдвое, спрятал под подушку, туда, где медсестры не станут искать. За окном дождь стих, оставив после себя мокрые следы на асфальте. Джисон снова посмотрел на записку, затем аккуратно сложил ее и спрятал под подушку. Осколки можно собрать. Но трещины останутся видны при ярком свете.