Tarte au citron.

      Люмьер предложил.       С этих слов начинаются абсолютно все катастрофы, способные разрушить весь устаканившийся порядок мироустройства в мгновение.       Предложения сменяются одно за другим, не успевая отложиться в памяти и зафиксироваться занятыми совершенно иным мыслями Гедеона. Переживания за брата и нагрузка в Академии выпивают его досуха, вытесняя любые, даже самые мимолётные идеи развеяться и расслабиться. Тренировки, нервозность, семейные интриги, волнение, наставничество — и так по кругу. Гедеон Хитклиф распланирован, подобно ежедневнику с заметками.       Люмьер Уолдин — личный дневник с сокровенными записками в бумажных кармашках на страницах, где прячется то, что недопустимо выпустить в свет, на всеобщее обозрение. Нивелирующий напряжённый контраст из эмоций Гедеона с поразительным успехом, невиданным ещё никем более. Однако единовременно упорядочивая расписанного на пункты партнёра таким образом, чтобы тот не сошёл с ума от стянувших до основания переплетённых нитей обязанностей, Люмьер предпочитал доводить его сам.       Медленнее и искуснее снующей под грудной клеткой тревоги, естественнее дышащего в светлые кудри сомнения и привычнее сварливой агрессии, играющей Гедеоном, как ей только вздумается.       Поэтому Хитклиф, забывший про очередное предложение Уолдина, сперва не понял, что послужило его неожиданному визиту к нему домой утром субботы. По-хозяйски рассевшийся в кресле, он без меры расхваливал хлопотливую Сильвию, предлагающую ему то чай, то кофе, то десерт, то и вовсе полноценно отобедать с ними, подождав совсем немного. Согласившись лишь на чашечку турецкого кофе, Люмьер размешивал три кубика сахара на одну-одинёшеньку аккуратную посеребрённую чашку, держа блюдце перед собой на весу.       Одетый с иголочки Уолдин вписывался в интерьер настолько гармонично, что невольно казалось, словно это он здесь живёт с рождения, капризно подбирая оттенок дивана тон-в-тон своему свитеру поло болотного цвета, в разрезе воротника которого, зацепившись дужкой, покоились очки. Свободные тёмно-кофейные брюки сейчас плотно облегали бедро, натянувшись от закинутой ноги на ногу. Люмьер, без вариантов, пришёл за осуществлением очередной хотелки, утягивая вслед Гедеона.       Вырядиться так, чтобы слюна сглатывалась лишь со второго раза, а руки тянулись вцепиться в крепкие бёдра, — нужно уметь, и Уолдин своими талантами распоряжался по полной.       — И что на этот раз ты с меня спросишь? Не помню никаких обещаний, выполнение которых ложится на выходные.       — И тебе здравствуй, — с улыбкой сытого кота ответил Люмьер севшему в кресло напротив Гедеону, отводя в приветственном жесте руку с чашкой.       Любезности Хитклиф не оценил, впиваясь настойчивым до ответов взглядом в довольное лицо перед ним. Его вопрос — поднятая бровь. Полученный им ответ — кокетливое подмигивание.       Чужая безмятежность возводила внутреннюю усталость Гедеона в степень, особенно когда самодовольный Люмьер смотрел ему под кожу, казалось, зная абсолютно всё. Зная даже те потаённые мысли, о которых не ведал сам их владелец, протекая в артериях и венах, добираясь сквозь плоть в самый мозг — центр сознания и последней воли держать себя в руках.       Гедеон смахнул наваждение навязчивых миражей Люмьера, протекающего вместе с его кровью через самое сердце, приводя всё тело в движение. Допивший кофе Уолдин щедро звякнул поставленным на кофейный столик сервизом, привлекая внимание неучастливого собеседника. Проведя рукой по воздуху, он будто поймал именно ту формулировку, которую хотел, сразу же произнося:       — Как же так, Гедеон, давать обещания и забывать их, и не совестно тебе? — глаза Уолдина лукаво блестели, пока он, балансируя, испытывал канаты чужого терпения.       Неизменная константа между ними, дающая им уверенность в том, что всё как всегда. Ведь пока Cola Zero вкусна, а Люмьер Уолдин донимает его пышущей жизненной энергией, выходящей уже паром из ушей, всё в порядке. Всё как и должно быть, располагаясь на своих местах, заходит в выемки и пазухи, стыкуясь до миллиметра.       — Что же такого я тебе обещал, раз ты встал ни свет ни заря, придя меня нервировать?       — Ты обещал мне свидание, — убеждённо говорит Люмьер.       — Да неужели, когда, интересно, — в тон ему ответил Гедеон, отзеркаливая позу Уолдина.       Мысленная картотека отворилась, поднимая пыль в воздух, — Гедеон перебирает воспоминания, стараясь уцепиться за те, в которых звучат «обещаю» и «свидание» хотя бы во временном отрезке не более дня. Не найдя ничего подобного, он требовательно посмотрел на Люмьера, намекая привести доказательства своим словам.       — Нужно купить тебе таблеточек для улучшения памяти, совсем плохеет родимая, — рассмеялся, подбешивая собеседника. Возможно, намеренно. — Всего лишь три месяца назад, между прочим.       — Зато тебе они не пригодятся, раз помнишь бессмыслицу трёхмесячной давности, — равнодушно заключил Гедеон.       Насколько Люмьеру свойственно заваливать их двоих авантюрами — подобно самому Гедеону когда-то в прошлом, где была трава по пояс, а ноги не доставали до пола; или пол не доставал до ног? — настолько же Хитклифу свойственно смотреть на каждую из них скептически, ожидая подвоха от всех предлагаемых способов провести совместный досуг. Бесчисленное множество вариантов один за другим следуют по пятам за маниакально заинтересованным в проказах Уолдином — и вся эта свора выбирает целью Гедеона. Никакого покоя.       — Так вот, господин Хитклиф, имею ли я шанс лицезреть Вас на нашем свидании, — галантность и подхалимство переливались через край, затапливая наполированный паркет и мягкую ткань кресла, — или же мне стоит пригласить Вашу фотографию в моём портмоне? Я совсем не против, она нисколько не умаляет Вашей симпатичности, однако живой Вы в разы привлекательнее…       — О боже, не смей продолжать, — устало вздыхает Гедеон, принимая вынужденное решение. — Иду я, изволь только пустить собраться.       — Главное не выряжайся как на раут к английской Королеве, сегодня нас ожидает мероприятие попроще, — с улыбкой от уха до уха говорит Люмьер.       Поднявшись с места и оставив Уолдина развлекать своим трёпом только и обольстившуюся этим Сильвию, Гедеон отправляется к себе. Закрывшаяся от сквозняка дверь глухо хлопнула, позволяя уединиться среди вереницы вещей в гардеробной и уходовых средств в ванной — хорошо зная Люмьера, можно догадаться чем именно закончится вечер и к чему ему нужно подготовиться. Шкаф отворяется, предоставляя обзор на идеально сложенные стопки узорчатых рубашек и брюк на любой вкус.       Пальцы ощупывают ткань, глаза высматривают фасон, обоняние улавливает смесь его духов с запахом Люмьера, не имеющего представлений о личном пространстве и одаривающего все вещи Гедеона ароматом своих духов через постоянный тактильный контакт. В руки легла чёрная водолазка и простой синий костюм без принта.       Кашемир приятно облегает фигуру, а пряжка ремня лязгает шпеньком и фиксирует брюки на талии — образ готов. Ничего вычурного, как и просил Люмьер. Духи мягко обволакивают шею и оседают на горловине водолазки, рассеиваясь по мелкой вязке. Когда Гедеон уже собирается обуть туфли, в комнату без стука заходит Уолдин, не дожидаясь гуляющего сквозняка и прикрывая дверь самостоятельно.       — Да возрадуются глаза смертных, лицезрея Богему, — очередной вульгарный своей помпезностью комплимент.       Его взгляд обращается к паре обуви перед Хитклифом, и он кивает ему в сторону кровати, негласно предлагая присесть. Гедеон не возражает, изящно опускаясь на застеленную шерстяным покрывалом постель. Люмьер, плавно склоняясь, подхватывает туфли за задники и с подобранной ношей подходит к Гедеону, чтобы после опуститься меж его ног.       Шнуровка распускается, стоит Люмьеру потянуть за кончик шнурка и слегка расслабить стянутый язычок. Нежная кожа скрыта носками, однако вкладывая ступню Гедеона в свою руку, он мимолётом проходится подушечками пальцев под эластичной тканью, оглаживая спрятанную под ней косточку.       — Попридержи свои фетишистские наклонности при себе, — скрывая трепет, обращается к нему сверху Хитклиф.       — Не могу.       И стоит словам сорваться с языка, как Уолдин, приподнимая чужую ногу к своему лицу и слегка задирая брючину, оставляет на голени поцелуй, смотря при этом прямо Гедеону в глаза. В них плещется азарт и предвкушение большего, горячий интерес, однако в следующую секунду Люмьер отодвигается, поправляя его одежду и надевая туфлю, крепко зашнуровывая.       После подобных приливов покорности развязать завязки практически невозможно, и поэтому Уолдин верно снимает с него обувь сам — что-либо начиная, он обязательно доводит дело до конца. Вторая туфля оказывается на другой ноге, и он отстраняется от проделанной работы.       Лаковый носок мягко упирается в подбородок Люмьера, когда Гедеон произносит:       — Какой послушный, всегда бы так.       — Разумеется, если для тебя. Ведь кто-то из нас должен быть покорным, — отвечают хитро, рассыпая искры из прищуренных глаз. — А теперь выходим, у нас бронь на два часа.       Перед выходом Люмьер сердечно прощается с Сильвией, обращая ей искреннейшие дифирамбы о восхищении и непостижимости её выдержки перед несносным Гедеоном, за что получает острым локтём в рёбра. На парковке их ожидает белоснежная колесница Уолдина, в которой он души не чает, — наполированный Jeep, нежно именуемый Ласточкой. Диво-дивное, за покушение на водительское место которого путь заказан всем, кроме, пожалуй, Гедеона. Кто из них ещё больший ревнивый собственник.       Выезжая на главную дорогу, Люмьер весело барабанит пальцами по рулю, расслабленно следя за дорогой и пассажиром справа от себя. Наотрез отказываясь говорить, куда он собрался их отвезти, Уолдин держит интригу, довольствуясь своей выдержкой, — редчайшее явление, однако, если дело касается кого-то вроде Люмьера Уолдина.       «Претерпеваю ради тебя такие жестокие лишения, ты себе даже представить не можешь. Знаешь, как тяжело мне не раскрыть все карты в самом начале?» — жаловался он Хитклифу, когда они спускались в прихожую.       Гедеон лишь знает, что у Люмьера, скорее всего, синдром дефицита внимания и шило в причинном месте, ибо иначе он никак не способен объяснить подобную тягу к нескончаемым развлечениям. Богатая фантазия рождает разнообразие, а разнообразие привносит неожиданности. Любые, даже самые маловероятные и непредвиденные, которые выбивают из колеи так рьяно и жёстко, что и стойкость Хитклифа справится с трудом.       Сейчас из разнообразия, выдаваемого Люмьером щедро и неустанно, только плейлист — шансон сменяется фонком, фонк смещается под натиском хип-хопа и народных песен. Несколько раз Гедеон порывается прикрутить громкость, но тот, словно ничего не замечая, возвращает всё обратно, воспринимая недовольство как вызов. Или призыв к действию — сделай ровно наоборот от пожелания Хитклифа. Однако, несмотря на видимость раздражения, Гедеон ощущает постепенно слабеющий узел напряжения в груди.       Передавая контроль даже в такой мелочи, как вождение автомобиля, он уже не в силах сопротивляться подступающему расслаблению. Только принимать презенты учтивого Уолдина и его заботу, моментами подозрительную и вызывающую сомнения, но бесспорно ею являющуюся. Сколько бы Хитклиф ни фыркал перед перспективой лишиться главенствующего положения, отдавать его добровольно ему нравилось даже из чистого азарта.       А Люмьеру что? Ему дважды предлагать не нужно.       Он готов принять всё, что Гедеон может предложить, — абсолютно.       Задувающий из открытого окна ветер ворошит волосы Хитклифа, разрушая локоны и разбивая их на множество прядок, из-за чего он то и дело заправляет их за уши. Проворные руки проворного водителя так и тянутся к нему, чтобы усугубить всю уничтоженную укладку лишь больше, зарываясь в шелковистую копну и невесомо её оттягивая.       — Ты прекратишь мучить мои волосы?       — А ты можешь гарантировать, что мы не разобьёмся в следующее мгновение, и я не расстанусь навеки с твоими очаровательными локонами? — с излишней драматичностью проповедует Люмьер. — От жизни нужно брать всё.       — Возьмись за коробку передач, а не отвлекайся от вождения, — чужой палец делает новый виток вокруг прядки. — Слова о ДТП — пророчество? За дорогой следи, говорю.       Разочарованно вздохнув, Уолдин-таки убирает руки от головы Гедеона и обращает всё внимание обратно на дорогу.       — Так уж и быть, но ты разбиваешь мне сердце…       — Не сканудь.       Люмьер весело рассмеялся, снова правой рукой обращаясь к Хитклифу, но на этот раз чтобы схватить его за запястье и, притянув к своему лицу, звонко поцеловать тыльную сторону ладони. Гедеон капризно скривился, но руки не отнимает, больно ущипывая чужую кожу пальцами. Вырвавшееся из уст Уолдина «ай!» поднимает настроение лучше всяких свиданий, отчего смеётся теперь Гедеон.       — Садист! — с абсолютным удовлетворением сказал Люмьер. — Но больше мучить меня не получится, мы приехали, а пытки при свидетелях — гиблое дело.       — Неужели? А мы разве не найдём укромного уголка? — скучающе интересуется Хитклиф.       В ответ только заговорщицки улыбаются и возвращаются к парковке милейшей Ласточки, под крылом которой точно никому не захочется оказаться — тяжеловата. Выходя из машины и громко хлопая дверью, чтобы у несчастного Люмьера дёрнулся глаз и получился сдавленный писк вместо адекватного возмущения, взгляд Гедеона цепляется за место, куда они всё-таки приехали.       — Контактное кафе? Серьёзно?       Очередные грабли, наступая на которые Гедеон продолжает верить, что Люмьер способен выдать хоть одну приличную идею.       — Более чем, — отвлечённо произнёс Люмьер, проверяющий целостность двери после бессердечных действий Хитклифа. Убедившись, что всё цело, он подходит к смотрящему на вывеску Гедеону и кладёт руки ему на плечи, но те оказываются сброшены безжалостным движением. Хитклиф избегает любого «излишнего» контакта при тех самых теоретических свидетелях. — Готовься тискать кроликов и излечивать подкосившиеся нервишки!       Нервишки опасно дрогнули, когда внимание обратилось к парочке на местах у стекла, держащей по кролику в своей левой руке и кормящей друг друга мороженым ложкой в правой. Фантазия гадливо приклеивает их с Люмьером лица к чужим профилям, из-за чего Гедеон не очень-то по-аристократически кривит губы. Ему не то что гордость не позволит опуститься до подобного, его, в первую очередь, остановит перспектива самодовольного лица Уолдина — это хуже.       — Нет. Ничего подобного. И точно не при посторонних.       Если Люмьер и расстроился отказом без предложения (хотя, как будто когда-то был спрос), то никак этого не выражает, стойко и по-солдатски стерпев. Живо подхватив Гедеона под локоть, он ведёт его в сторону входа, окружённого изнутри уймой горшечных растений и цветов, пусть его рука вновь оказывается сброшена.       — Я предвидел твою вредность, поэтому забронировал ВИП-комнату без лишних глаз, — открывая наполированную стеклянную дверь, он продолжил: — Между прочим, даже удостоверился в отсутствии камер, — тише добавляет он.       — Ты на что это намекаешь, а? Немедленно убери эту дурную улыбочку, — шипит тихо, почти что раздражённо.       Однако никто её не убирает, лишь вновь растянув шире до самых ушей. Несмотря на уровень скепсиса, таящийся в Гедеоне сейчас, он любопытно осматривается, задерживаясь на чём-то чуть дольше, а что-то пропуская сразу. Например, высматривая светящуюся под тёплым свечением лапм шёрстку кроликов — возможно, он хотел бы всё-таки её коснуться — и игнорируя окружающих людей как можно настоятельнее.       Подошедшая к ним хостес вежливо улыбается, практически обгоняя по жизнерадостности Люмьера, а после спрашивает, имеется ли бронь. Хитклиф предоставил всё своему горе-спутнику, лишь учтиво отвечая на приветствие. Удостоверившись, что ВИП-комната действительно забронирована на имя Люмьера Уолдина, девушка предлагает провести молодых людей и получает согласие.       Тут и там мелькают цветные кроличьи спинки и мордочки, трепещутся ушки и дёргаются хвосты. Животные выглядят ухоженными и довольными своей жизнью, в особенности терпеливыми и благоразумными посетителями, и Гедеон не может не радоваться, что никто не мучает беззащитных созданий. Он бы убил Люмьера, приведи тот его в заведение, напоминающее больше скотобойню, нежели контактное кафе.       Столики подходят к концу, и начинается череда дверей в полукруге пространства. Хостес указывает на необходимую, откланиваясь, и Люмьер манит его пройти за ним в комнату под номером «6», написанным витиевато и немного непонятно, будто каллиграф планировал пятёрку, но на половине пути передумал, сменяя острые углы округлостью. Под цифрой красуется хрустальный кролик, подмигивающий жемчужиной, заменяющей глаз. Какая пошлость, думает Гедеон, разуваясь всё же самостоятельно, избегая нежелательного внимания, сделай это Люмьер, и заходя-таки внутрь.       — Располагайся, моё очарование, — Люмьер обводит низкие диванчики и столик внизу подобно своим угодьям. — Только для тебя.       — Закройся хоть на секунду, молю, — Гедеон позволяет Люмьеру стянуть с себя пиджак, потакая чужому проявлению очередного приступа галантности, чтобы после тот повесил его на стоящую у двери напольную вешалку.       Если же поначалу можно подумать, что из двоих лишь Люмьер в хорошем расположении духа, то данное мнение ошибочно — в ином случае тот был бы послан пешим в Пажеский при хорошем раскладе.       Не успев сцепиться в словесной перепалке вновь, Гедеон посмотрел на занятый чем-то комок у подушек. Кролик, забавно вздрагивая, пока грызёт веточку, сам напоминает жемчужину — такой же белый и переливающийся на свету. Присев рядом, он аккуратно поднёс к животному руку, предлагая сначала обнюхать его, — кроль почтительно отложил поздний завтрак или ранний обед, концентрируясь на человеческом изящном указательном пальце.       Розовый нос ходит ходором, пока Пауль, как написано на его ошейнике, здоровается с Хитклифом через обоняние. Когда становится очевидно, что кролик одобрил гостя, Гедеон начинает его гладить, садясь рядом на диванчик. Не подгоняя неторопливого Пауля, он дожидается, когда тот сам взберётся к нему на колени, помогая разве что под конец самую малость.       — Нравится? — спокойно, лишь со сквозящим меж букв интересом спрашивает Люмьер.       Практически забыв, что он не один, Хитклиф посмотрел на Уолдина, успевшего устроиться по другую его сторону вместе с ещё двумя серыми кроликами в руках, видимо, переползая через рваное кольцо диванчика ближе, пока он был занят с Паулем. Подумав, Гедеон решил ответить честно:       — Да, шелковистая. Приятно гладить.       — Хочешь, я закажу тебе из них шубу? — внимание Люмьера, занятое доселе рассматриванием точёного аристократического профиля, переметнулось к белоснежному комку.       Будь у Гедеона свободны руки, в лицо Люмьера полетел бы стол или картины с кроликами и зайцами, коими были заполнены все стены. Или нож. А может, стол с ножами. Чтобы неповадно было даже допускать такие мысли.       — Ты совсем с головой не дружишь? Не смей их трогать, живодёр, — шипит Гедеон, стараясь не беспокоить уютно устроившего Пауля. Только шубы из некогда живого создания ему не хватало. Ещё бы предложил ему шубу из Готье.       — Я же тебя порадовать, — щенячий взгляд выражает глубочайшую провинность и сожаление.       Выбор казнить или помиловать самодура маячит на виду, но мягкий кроличий подшёрсток успокаивающе действует на вспыльчивого Хитклифа, склоняя в сторону второго варианта. Однако ещё не вечер.       — Плохо получается, — отрезает Гедеон.       — Эх, ладно, походишь зимой в синтетике.       — Да хоть голым. Даже не дыши на них, — он демонстративно отвёл колени с примостившимся на них Паулем подальше от Уолдина.       Хохот Люмьера заставляет кроликов в его руках завозиться и попытаться выбраться, и под тяжёлым взглядом Хитклифа он даёт им долгожданную свободу, отпустив на подушки рядом. Как раз в мгновение, когда, предварительно постучавшись, заходит официант с меню; они просят подождать, ведь не планировали долго задумываться над заказом. В конце концов, звезда сцены этого заведения не еда, а бегающие грызуны, имеющие раз в двадцать больше медкнижек и пройденных медкомиссий, чем они все вместе взятые.       Гедеон в шаге от агонии, когда видит, что меню состоит из одних только десертов, — его Ад и Рай Люмьера, поглощающего сахар в невообразимых количествах. Зубы сводит от одного лишь взгляда на него.       Заказав лимонный тарт и творожную запеканку с малиной в надежде, что кислота фруктов перебьёт сладость, Хитклиф с ужасом наблюдает за Люмьером, перечисляющим к ряду Париж-Брест, Мильфей и Тарт Татен. Контрольным выстрелом оказывается жасминовый чай с яблоком и мёдом — о Матерь Божья, куда он попал. Гедеон останавливается на чёрном чае без ничего, из-за чего уже Уолдин смотрит на него так, будто видит впервые в жизни.       Только официант покидает их, чтобы передать список на кухню, Гедеон не выдерживает:       — Что? Я вижу, что ты еле держишь язык за зубами.       — Да потому что это кощунство, сам Жан-Антельм Брийя-Саварен говорил: «Десерт — это как скрипичная музыка после обеда», и кто мы такие, чтобы спорить с великими, — исполненный восхищения, Люмьер отстаивает свои гастрономические вкусы практически как честь императорской семьи.       — Кто ты такой знать не хочу, а вот я — человек без сахарной зависимости.       — Ужас, — спонтанно довольно произносит Уолдин.       Принёсший заказ официант желает им «Bon appétit», однако Гедеон занят исключительно окружившими его кроликами. Пока Люмьер лакомится своей сахарной комой в тарелках, он наглаживает Пауля, Аннабет и Омелию, как гласят медальоны на их ошейниках. Лоснящиеся и упитанные, они бегают вокруг Хитклифа, соревнуясь, кто получит больше ласки и внимания.       Когда помпон хвоста Пауля превращается в длинный, почти кошачий, Люмьер, несмотря на набитый рот, восклицает: «Ого!»       — У них что, не короткие хвостики?! — прожевав кусочек Мильфея, спрашивает он. Пожалуй, больше в пустоту, нежели действительно обращаясь с надеждой на ответ.       — Неуч, у кроликов хвосты минимум сантиметров семь. Они их поджимают, потому что рядом с кем-то вроде тебя постоянно испытывают стресс. В чём я их, между прочим, очень понимаю, — всё же посвящает в тонкости кроличьей анатомии Гедеон.       — Ага, — Уолдин продолжает наслаждаться фруктами, покрытыми приторным кремом, как раз ему по вкусу.       Прикончив три десерта за раз, разомлевший от сладкого Люмьер придвинулся к нему вплотную и умостился подбородком на плечо, выстукивая ритм безымянной попсы на талии Гедеона, который, в свою очередь, не притронулся ни к чему, кроме чая. Казалось, его не интересует ничего, помимо полностью расслабленных и счастливых животных.       Проворные пальцы незаметно вытягивают край заправленной водолазки из брюк, что становится заметно, лишь когда Люмьер невесомо ущипнул оголённую теперь кожу, вмиг покрывшуюся мурашками. Пробираясь ладонью дальше под одеждой, он отвлекает Гедеона ненавязчиво, но ощутимо. Ткань небрежно сдвинулась от натяжения, а пояс кажется совсем неуместным.       В другой руке Люмьера, не занятой наглым облапыванием, блеснул ключ с прозрачным намёком, что они могут не заботиться о том, что будут застигнуты врасплох, и Гедеон не имеет и малейшего понятия, в какой момент Уолдин, будучи на виду у Хитклифа, успел забрать ключ. Почему ВИП-посетителям дозволяется закрываться наедине с кроликами — вопросов не возникает: чистокровным дозволено многое.       Гедеон хочет пихнуть ногой Люмьера, но не смеет потревожить разомлевшего на его коленях Пауля, и потому, прервавшись от ласки Аннабет, отводит от себя Уолдина рукой, и Люмьер, прекращая бездельно крутить в руке ключ, изволит подняться и запереть дверь, хотя и без этого полукровные, не желающие навязываться, обходили бы дверь стороной, пред этим обслужившие посетителей.       Щелчки поворачивающихся пинов схлопывают действительность за пределами их комнаты, останавливая беспокойный ход времени хотя бы на самую малость. Легко представить земершую листву, гонимую ветром, ещё легче и приятнее — окаменевшие руки, что ранее, до спонтанной паузы, были движимы гордыней, когда поднимали перо над очередным бестолковым законопроектом. Сейчас один из ключей Гекаты — тот самый, открывающий доступ к тайне властительства над временем, — в руках Люмьера, и он им воспользовался, на этот раз предлагая клочок реальности, принадлежащий не более, чем им двоим.       Люмьер падает обратно на диванчик и придвигается к Гедеону почти что вплотную — ближе некуда, меж ними сидит разлучницей Аннабет.       — Ты мог кого-то придавить, — укоризненно бросает Гедеон, игнорируя – крайне старательно – горячую руку под водолазкой, проходящуюся обжигающим прикосновением по талии и скользящую к пояснице.       — Был бы пушистый блин, — проскальзывает привычная усмешка, и Гедеону хочется её заглушить, стереть, и он ещё не определился, каким именно способом: произойдёт ли за закрытой дверью беспощадное убийство или же нечто иное. Люмьер подбирает свободной рукой Аннабет и перекладывает по другую сторону от себя, вырвав из-под ласки Гедеона; другая рука оглаживает, медленно пролезает к другому боку, чтобы в следующий момент вжаться и дёрнуть на себя, придвигая ближе. — Чем я хуже кроликов?       — Сегодня грозишься лишиться руки. Разве что Сильвия слишком благородна для проститутки, да и рука — не ухо, — Гедеон кидает взгляд в сторону двери, чтобы в следующий миг зарыться пальцами в уложенные волосы и дёрнуть на себя, впиваясь грубым, но коротким поцелуем.       Люмьер льнёт вслед за теплом губ, так не желая обрывать этот контакт, яро отвоёвывая каждую секунду поцелуя, впиваясь пальцами в талию — из порхающих прикосновения перетекают в навязчивые, подобно поцелую резкие. По-другому им непривычно, как-то неестественно мягко после всех точильных камней, заостривших безопасные когда-то края — каждая неровность превратилась в колючий шип.       — Запомни: в этот день твою душу спасли кролики. Не хочу заляпать их шерсть твоей кровью, — Гедеон напоследок прихватывает зубами губу Люмьера, чуть оттягивая и затем удовлетворённо усмехаясь.       — А также твоё желание, — губы Люмьера невесомо касаются под челюстью, и Гедеон в такие моменты граничит с тем, чтобы сдаться без боя. Как он ненавидит это.       Ненавидит заботу и подхалимство, ненавидит умение вывести из себя любого за секунду и возникающее рядом с ним спокойствие, ненавидит глаза и губы, ненавидит жар и непоколебимость. Ненавидит манеру речи, обжигающие прикосновения, вскруживающие голову поцелуи. Он ненавидит то, что это неправильно, неуместно и невовремя. Ненавидит то, что обжёгся и повёлся, ненавидит то, что не может отказать, что не может ничего сделать, каждый раз пуская на самотёк. Ненавидит то, что они как Читос и как Честер, как Паоло и Франческа.       Ненависть Гедеона по отношению к Люмьеру так отчаянна — она прямо пропорциональна бурлящей влюблённости и обратно пропорциональна истекающей стойкости.       Хватка в волосах Люмьера грубеет, и Гедеон вновь рывком тянет на себя, чтобы прихватить зубами кожу на шее — так, без следа, — а затем вновь целует: сталкиваясь зубами, кусаясь и сминая губы до онемения, так, что губы Люмьера — сухие и потрескавшиеся — начинают немного кровоточить.       Аннабет спрыгивает с диванчика и на полу растягивается возле ног Гедеона, принимаясь грызть веточку; Пауль лишь немного ворочается, но с колен Хитклифа не слезает; Омелия как млела под мягко чешущей её рукой, так и продолжает — Гедеон, пусть и отвлекаясь на Люмьера, не обделяет вниманием и кроликов.       — Ты даже не притронулся к еде, — рука перестает сжимать талию, начиная вновь мягко, ненавязчиво оглаживать. Люмьер хитро щурится, и Гедеона это не может не напрягать.       — Едва ли это сахарное безумие можно назвать едой. Если покушаешься — бери, голодом не страдаю, — рука выкручивается из волос Люмьера, спускаясь к Паулю и пропуская меж пальцев лоснящуюся шерсть.       — Не намереваюсь объедать, — Люмьер носом проводит под скулой до края водолазки, ворот которой цепляет пальцами и оттягивает, открывая себе доступ к шее, чем пользуется, оставляя пару мокрых поцелуев, ответом на которые служат пробежавшие по телу Гедеона мурашки. Тепло от каждого прикосновения растекается по телу и сосредотачивается в груди, опускаясь ниже стягивающимся жарким узлом, и Гедеон готов проклясть Люмьера за одно лишь его существование.       — Только посмей… — Гедеон даже не успевает договорить: Люмьер, аккуратно отодвинув волосы, впивается в шею, оставляя небольшой наливающийся след, который легко будет скрыть волосами, если не собирать их. Или, по крайней мере, водолазками.       — А то что, укусишь? Я не против твоих фетишей, — выражение и голос Люмьера – до безобразия самодовольные, и это злит даже больше самого засоса.       Его губы порхающе скользят по шее, оставляя дорожку щекотных поцелуев, пока пальцы оттягивают ворот ниже, и Гедеон нервно вздыхает, едва ли поборов желание сжать шёрстку в руках — животные здесь ни при чём. Его злит собственная реакция: он млеет под осторожными ласками.       — Я переименую тебя в «Кролик». Подобно им нежишься и ластишься, — поцелуй под челюстью, в щёку и висок, и Люмьер успевает отпрянуть прежде, чем его оттолкнут. — И так же дерёшься, когда надоедает внимание, — ухмылка – до кипящей ярости наглая.       Через минуту, потребовавшуюся успокоить свой вспыльчивый нрав Гедеону, Люмьер опускает голову ему на плечо, наблюдая за тем, как пальцы зарываются в шёрстку, проходятся ненавязчиво по макушке и пробегаются по позвонкам.       Гедеон не признает, но вот так — сидя наедине с Люмьером и кроликами, препираясь и целуясь, — ему спокойно. Поджидающие его в свои обжигающе-холодные объятия тревоги остались где-то там, за дверью со странной цифрой «6», проходом в Тевтобургский лес. Нельзя забываться, уподобляясь вавилонцам на Валтасаровом пиру, иначе он станет главным блюдом. Его самообладание рушится с каждой секундой рядом с Люмьером пропорционально тому, насколько ослабевает контроль.       Шершавые губы вновь касаются шеи, и Гедеон слышит треск — это его Оривиртовская стойкость. Прикрывает глаза, и все ощущения сосредотачиваются на губах и руке, которая скользит выше, проходясь подушечками пальцев по груди, задирая водолазку, заставляя вжать живот от соприкосновения с прохладой — пусть здесь и не холодно. Потеря тепла прикосновений заставляет приоткрыть глаза и обнаружить, что Люмьер ложкой отхватывает кусочек лимонного тарта и протягивает Гедеону.       — Даже не думай, что я буду есть с твоих рук.       — Не с рук, — поправляет Люмьер, и его рука выныривает из-под водолазки, чтобы надавить на подбородок, успевая пропихнуть с ложки десерт, и следом Люмьер целует, не оставляя места возмущениям, накручивая на палец платиновый завиток.       Хитклиф осторожно, не глядя, подбирает разомлевшего Пауля и перекладывает его рядом с Омелией, которая, лишившись ласки, спрыгивает с диванчика, попискивая, и сбегает к поилке. Гедеон перекидывает ногу так, чтобы устроить колено меж ног Люмьера и нависнуть сверху, упираясь руками в плечи. За поцелуем следует ещё, и он беспощадно терзает губы Люмьера — отчаянно и будто бы в последний раз. Имея возможность, он не может не целовать так, словно завтрашнего дня не настанет, словно они — те самые слащаво-трагичные Ромео и Джульетта.       Однако же для радуги, столь пресловутого атмосферного оптического явления, всего лишь с помощью какого-то преломления света создающего одно из чудес природы, нужен дождь, его громогласный грохот капель, что мельчают только под конец. И если завтра — не более чем обманчивое марево игры света, Гедеон сдвинет папки с воспоминаниями существующего вчера, освобождая место для иллюзии.       Руки Люмьера опускаются на талию, сжимая и обжигая, тянут ближе к себе. Мягкие губы Гедеона находят место на шее, оставляя пару щекотных поцелуев, обхватывают адамово яблоко и слегка кусают, пока одна рука с плеча скользит к волосам, слегка сжимая и оттягивая назад, вынуждая запрокинуть голову, и Люмьер, шумно вздохнув, покорно поддаётся всем действиям Гедеона, опуская ненавязчиво руки ниже, на бёдра, прижимая ближе к себе.       Рука, впивавшаяся в плечо Люмьера, опускается к кромке брюк, вытягивая из-под них свитер, ныряет под него, холодя своим прикосновением и пуская мурашки. Одна из рук Уолдина вновь пробирается под водолазку, пробегаясь пальцами по позвоночнику вверх и следом с нажимом на позвонки опускается, вынуждая выпрямиться.       Кажется, будто рук больше, чем две пары — ему видится восемнадцатирукая Дурга, раскрывшая дланевый авреол над ними, позволяя коснуться везде, где горит кожа от пустоты без ощущения пальцев другого. Её покровительственный дух, призванный божественной материей защищать, блестит в глазах Люмьера слишком знакомо, и от этого клонит к желанию соглашаться с любыми предложениями, рождать спрос, давать причину предлагать.       Потрахаться прямо здесь — идея, откровенно говоря, не особо хорошая, но до чего же горячая, особенно сейчас, когда поцелуи — такие ошеломляющие, когда руки — так беспорядочно исследуют тела друг друга — не в первый раз, а словно проходясь по своим владениям, — когда тело — разгорячённое и вожделеющее. Возможно, к этому жару руку приложило их воздержание последний месяц. Почти без поцелуев, касаясь украдкой, теперь отстраниться друг от друга кажется чем-то невообразимым.       Одна рука Люмьера — оглаживает бедро, вторая — давит на спину и прижимает к себе, тянет водолазку вверх, в конце концов приходится подключить обе руки, дабы стянуть вещь. Прощупав почву, Уолдин начинает действовать увереннее — он сжимает тело в своих руках, целует и кусает грудь и плечи, то просто одаряя прелюдией, то оставляя след, заставляя Гедеона забываться — это плохо, но противиться тяжело. Хитклиф не отстаёт и, сняв с горла свитера очки и отложив их на стол, стягивает вещь, в отличие от небрежно сбросившего водолазку Люмьера, он складывает свитер на спинке, и пока делает это, Уолдин прихватывает зубами сосок, заставляя дёрнуться от неожиданности.       — Мне больше нравится, когда ты покорный, — дыхание Гедеона опаляет ухо, и рука его дёргает небрежно за волосы назад, а зубы — цепляют мочку и следом кожу под ухом.       — Но больше тебе нравится терять со мной контроль, не так ли? — голос Люмьера грубый и хрипловатый от нарастающего возбуждения, пускающий мурашки и побуждающий слушать. Требуется несколько секунд на то, чтобы Гедеон оказался опрокинут на диван, распугивая кроликов, но не задевая их.       Ромус, чай, не Франция для подобных романтичных признаний, кому и что нравится, но заведение — от начала и до конца пропитано французским духом, позволяя сознаться в мыслях, воплотившихся для посторонних неогранённой энигмой, прикасаться к которой пугающе даже для её владельца. Коса клубящейся в глубине истины рассечёт не только наружную скорлупу, но и самого Гедеона, отчего отрицание — безопасный удел.       Язык нервно скользит по припухшим губам, проходится по клыкам, и Гедеон судорожно взглатывает, не собираясь-таки признавать чужую правоту. Руки его — держит Люмьер над головой; и Гедеон тянется вверх, чтобы оставить глубокий укус на плече в знак протеста и недовольства.       — Кролик, — цокнув на эту грубость, усмехается Люмьер, устроившись между ног Гедеона, одну из которых подхватывает и приподнимает, склоняется к бледному подтянутому телу и вцепляется губами в кожу на груди, оставляя новый алеющий засос — больше предыдущих; в ответ –смятое мычание.       — Я начинаю сомневаться в своём желании. Кажется, всё же больше хочу грохнуть те…       Ещё один поцелуй — страстный и напористый, в котором теперь Люмьер не отдаёт бразды управления, а старается подавить и перенять инициативу, но Гедеон ни капли не уступает. Уолдин отпускает ногу и подбирается к ширинке Хитклифа, ловко справляется с ремнём и молнией с пуговицей, но не спешит залезать под брюки, а обхватывает пах сквозь них, массируя и вытягивая сдавленный сорвавшийся прямо в поцелуй стон.       — Хватит тянуть, — несдержанно бормочет Гедеон, прикусывая под челюстью и затем целуя поверх оставленного ранее укуса на плече.       — Ты подготовлен или сегодня только рот и руки? — уточняет Люмьер, продолжая оглаживать с нажимом пах.       — С тобой всегда и ко всему надо быть готовым, — не удержавшись, Хитклиф закатывает глаза.       Люмьер, мазнув поцелуем по щеке и коротко поцеловав в губы, наконец отпускает чужие руки — для того, чтобы расправиться с брюками и бельём. Он оставляет дорожку мешающихся поцелуев и покусываний от ключиц до лобка, дует на головку и мажет по ней губами, после чего обхватывает член рукой, резко проводя по нему, возвращается вновь к мягким от гигиенички — уже съеденной Люмьером — губам Гедеона, увлекая в ненасытный поцелуй.       Гедеон же теряется в ощущениях — после продолжительного отсутствия прикосновений, он так жаждет больше: больше поцелуев, больше касаний, больше укусов, больше вездесущих рук, больше Люмьера.       Узел почти что болезненно тянет где-то там, внизу, вынуждая так стыдно-несдержанно поддаться в горячую руку, которая в ответ заместо ожидаемого внимания исчезает с члена. Порхающие бабочки, про которые все с трепетом говорят, сейчас изъедают изнутри волнительным возбуждением.       Гедеона в пару движений переворачивают, давят на спину, вжимая в диван, в то время как другая рука Люмьера шарит по прихваченной барсетке, покоящейся на спинке, и выуживает два презерватива и смазку. Взгляд Гедеона цепляется за растянувшихся рядом друг с другом у стены Омелию и Аннабет, выискивает Пауля — тот сам появляется в поле зрения, припрыгнув к двум другим кроликам и начав обнюхивать их. Хорошо, что эти создания сейчас не с ними на диване — Гедеон не простил бы ни себе, ни Люмьеру, если бы они нечаянно навредили этим невинным существам, сейчас отдыхающим в сторонке.       Гедеон прикрывает глаза, прекращая ощущать давление меж лопаток, но чувствуя холодящую липкую смазку. Кусает собственное предплечье, когда ощущает два пальца, довольно резко толкнувшиеся внутрь, и вместе с тем контрастом — осыпь поцелуев на лопатках, ползущая ниже, к пояснице, попутно оставив пару пятен — не больше «дозволенного».       Иногда Гедеон поглядывает на кроликов: вот Аннабет пинает Пауля, отгоняя его, и обиженный кроль сбегает к лежанке, оставляя в покое девочек.       Люмьер то растопыривает пальцы, то рьяно ими толкается, прикусывает кожу на ягодице, оставляя розоватый след, который сойдёт уже сегодня, в отместку его нещадно пихают ногой, и дабы отнять у Гедеона эту возможность, Уолдин усаживается на обеих ногах, устраиваясь так, чтобы их обездвижить.       — Хватит тянуть кота за яйца, — раздражением прикрывается возбуждение и нетерпеливость.       — Кролика тогда уж, — выскользнув, пальцы Люмьера проводят скользкую дорожку меж ягодиц к яйцам, надавливая на них большим пальцем.       Слышит шуршание — Люмьер надевает презерватив себе. Гедеон хочет приподняться так, чтобы себе тоже надеть презерватив — ничего не испачкать здесь, — но не успевает даже уследить момент, когда его дёргают наверх, поднимая на ноги, а затем — впечатывают в стену, выбивая весь воздух и даже дезориентируя резкостью действий. Напротив — зеркало в рост, и теперь дыхание перехватывает от их нагой и безобразно разгорячённой пошлости. Видит, как его руки беспорядочно скользят по широкой спине, хватаясь, оглаживая. Он вновь стискивает волосы Люмьера — чтобы потянуть на себя и увлечь в очередной сладострастный поцелуй, не в силах насытиться, искучавше.       — Чем тебе не угодил диван? — новый засос расцветает под ключицей Люмьера.       Главное — если и оставлять, то там, где легко скрыть одеждой, и Гедеон уже на опыте поставил одно из табу: шея. Вдвоём ходить в водолазках в +25 — не из приятного; а если ещё более строгий дресскод, то по часу сидеть в отчаянных попытках замазать из безысходности, в конце концов прибегая к платку на шее под костюм.       — Банальщина, — губы Люмьера по ощущениям абсолютно везде: ухо, лицо, шея, плечи и грудь, даже умудряются оставить поцелуй на притянутой к лицу кисти.       Чужая вездесущность окутывает, сплетаясь вокруг кожи новым слоем, продолжая его, Гедеона, а не замыкая в ограниченном плотью теле. Он ждёт, что сейчас растворится, оставив от себя лишь мощи, да и те — контактные реликвии, относящиеся к нему лишь косвенно, как когда-то принадлежавшие покойному вещи. Пиджак на вешалке, туфли у входа, рыбки дома и Люмьер — небогатый список богатого человека.       Уолдин надевает презерватив и Хитклифу, после чего, добавив смазки, подхватывает его ногу под коленом и приподнимает. Проникает одним, но плавным движением, притягивает голову Гедеона к своему плечу, позволяя укусить, дабы тот был тише — впрочем, Гедеон даже в пустом доме скуп на звуки, и это даже весьма и весьма удручает.       — Сегодня мы должны по обычаю быть тихими, но в следующий раз, когда будем у меня, я обязуюсь приложить все силы, чтобы ты не ушёл без сорванного голоса, — шёпот Люмьера обжигает, и до чего же его речи безобразно пошлы даже без грязных словечек. Дыхание — прерывистое от возбуждения.       — Сил не хватит. Скорее я заставлю тебя кричать, — теперь усмешка мелькает у Гедеона, но самодовольство спадает при их виде в зеркале: как он сам вжимается в Люмьера, стискивая его плечи и волосы в поисках опоры, как напряжены крепкие плечи. Приходится вновь уткнуться в плечо, когда Люмьер толкается — рвано, размашисто.       — Да ну? А сил завалить хватит? — Люмьер, абсолютно игнорируя сдавленный протест, поднимает вторую ногу Гедеона, вжимая его в стену и удерживая. — Я могу отойти от стены. Хочешь? Можем подойти к зеркалу.       — Нет. Нет, нет, нет. Я не хочу навернуться, — Гедеон в поиске опоры обхватывает Люмьера ногами и до следов впивается пальцами в плечи, царапая.       О разнице в физической форме Гедеон вспоминает нечасто: в основном лишь в такие моменты. Даже если он превосходит в тёмной материи Люмьера, а в фехтовании они на равных, и Гедеон бы смог поднять Люмьера; но удерживать его в сексе на весу — нет. Люмьер военный, и им свойственна превосходная физическая подготовка — в Пажеском гоняют нещадно. И Гедеон не может определиться: возбуждает или напрягает.       — Лучше опусти.       — Неужто ты мне настолько не доверяешь? — Люмьер расплывается в самодовольстве, делая пару шагов назад, дабы потерять опору в виде стены, оставляя весь вес на себе — лишь ради реакции Гедеона, который льнёт ближе, вытесняя любой намёк на пространство между ними.       — Блядство, Люмьер.       — Довести тебя до таких слов — в какой-то мере тоже успех, — хмыкает Уолдин и ловит губы Хитклифа, завлекая в очередной поцелуй, и в отместку его губы искусывают до ранок, впиваясь до онемения.       В зеркале Гедеон видит собственное выглядывающее отражение, видит перекатывающие мышцы Люмьера. А внизу, под зеркалом в лежанке, невинно спит Пауль. Уолдин на пробу под сдавленное мычание толкается пару раз и в конце концов вновь вжимает Хитклифа в стену, но не опускает на пол. Гедеон едва ли не выдыхает с облегчением, чувствуя шершавую поверхность спиной.       Беспорядочно бегающий взгляд, не желающий боле смотреть на то бесстыдство в зеркале, иногда застревает на двери, но в конце концов цепляется за Аннабет и Омелию, резвящихся друг с другом. Какой кошмар — заниматься сексом в контактном кафе. Но не признать, что адреналин будоражит лишь сильнее, — кощунство. И ведь у работников определённо есть дубликат ключей, благо без лишнего веского повода они не посмеют им воспользоваться.       Приватность в общественном месте будоражит, возводя всё происходящее в сплошной непоколебимый акцент — подлинность касаний ощущается чётче, графичнее записываясь непрерывной вязью на папирусе всё тех же воспоминаний. Память Гедеона — его Священное аббатство среди прочих даров, коими он наделён, но и главное проклятие, содержащее в себе чересчур много нежеланного.       Перекрывать метафорические рубцы, болящие по сей день, прикосновениями Люмьера, грубыми, нежными, поверхностными и цепкими — блаженное исцеление.       Движения Люмьера — резкие, даже грубые, подобные тому фонку, который сегодня средь остальной вакханалии звучал в машине, и Гедеон, не сдержавшись — вернее, чтобы сдержаться, — вновь впивается зубами в подставленное плечо, не беспокоясь об оставленных следах: это уже проблемы самого Люмьера.       Уловив возможность, Уолдин целует: мягко, без нажима, контрастируя с неудержанной грубостью и доводя этим до исступления. Когда Люмьер разрывает поцелуй, Гедеон притягивает его обратно к себе, дабы вновь вцепиться в губы. Это — не то, что можно встретить в литературе как высокую любовь, разве что в дешёвых эротических романах.       Люмьеру приходится опустить одну ногу Гедеона, но преимущественно для того, чтобы обхватить его член, вразнобой начиная водить по нему, дабы приблизить к оргазму.       Это — не искрящийся фейерверк, это — удовлетворённость, растянувшийся давивший доселе узел, усталость во всём теле, растёкшаяся после схлынувшего напряжения, и так желаемая пустота в голове, осевшая вместе с прошедшейся дрожью. Он не замечает момент, когда оргазм доходит и до Люмьера, но опознаёт это по тому, когда его ногу опускают, но продолжая придерживать. Уолдин тянет его за собой к дивану, заваливаясь в блаженной неге, пред этим предусмотрительно убедившись в отсутствии там кроликов — ради Гедеона.       Перевязанные презервативы прячутся в смятых выкинутых салфетках, дабы не возникало подозрений и слухов. Думается, что секс в подобных местах за исключением вероятности быть замеченными, имеет ещё один минус: нет душа, а смыть пот и смазку безумно хочется.       Люмьер, натянув для начала низ, подаёт белье Гедеону, но вот брюки не отдаёт, а, притянув его ноги к себе, медленно, даже лениво натягивает ткань сам, и Хитклиф расслабленно наблюдает за этим. Напоследок Уолдин оставляет невесомый поцелуй на щиколотке.       — Кажется, я не прогадал с местом.       У Гедеона ни сил, ни желания думать о том, чтобы стереть ухмылку, Люмьер прав: само место ему понравилось.       — Я больше не поведусь, — ноги Гедеона находят себе место на коленях Люмьера, пока они оба неторопливо одеваются.       — Тарт заветрился уже…       — Что?       — Лимонный который. Если не будешь, то я доем, но своей запеканкой упирайся сам, — Люмьер успевает оставить последний поцелуй на шее.       — Ты серьёзно сейчас о еде?       Игнорируя вопрос, Люмьер, как ни в чем не бывало, спрашивает:       — Будешь скучать по этим чудесным мгновениям?       — Только по кроликам.