Voulez-vous.?

Начало осени 1825 года.

      Тяжелые шаги раздавались по коридору, как будто идущий был не то невероятно зол, не то не хотел идти туда, куда вели его ноги против его же воли, против всего того, что он испытывал и при этом так старался замолчать. Банальная усталость после насыщенного рабочего дня... Или это было что-то большее, то, чего не узнать этим холодным серым стенам, даже не скрывавшим своё равнодушие и пустоту в каждом из сантиметре, под каждым давно уж пыльным портретом, поднимать и протирать которые ни у кого не было ни времени, ни желания - служащие не знали и половины лиц, так злостно глазеяющих на всех мимо проходящих и днем и ночью, да ну что на них одних грешить: некоторых запамятовал и сам Бенкендорф, но пока ему было не до тех серых людей, что слились воедино с фонами своих картин. Ему даже немного льстило то, что при его кабинете портреты хранили секреты в гробовом молчании, бесконечно долго пылясь. А эта пыль.. Так неприятна. Но за любое молчание нужно платить.       Походка все так же была строгой и правильной, отточенной до каждого движения и казалась такой легкой, хотя шаги давались тяжело, с громким, немного страшным эхом разносясь по коридору. Изменил, но теперь уж своей излюбленной тихой грации.       Мысли военного были заняты совершенно другим, не тем, чем можно были озадачится в увешенном портретами коридоре, глаза, в целом как и его ноги, уже нацелились на высокую, но неприметную в интимной полутьме дверь его кабинета. Не поворачивая головы Бенкендорф шел, утопая в своих размышлениях, и, сам не замечая, стал замедлять шаг.       Изменил, но не своей традиции. Один большой портрет, который он из раза в раз не мог оставить без внимания, действовал на него стоп сигналом , как бы не спешил и как бы не был зол сейчас. Или просто не хотел? Не хотел видеть, как сейчас...        И все же, от чего то, что озвучить нет возможности, Бенкендорф резко остановился прямо перед полотном, не поднимая лица, словно боясь на него смотреть - лишь бы не заглядывать лишний раз в глаза тем, кто были на нем изображены. Рука сама собой опустилась на резной багет. Холодный. Какой-то частью своего мозга Бенкендорф понимал, что все равно простоит около портрета намного дольше, чем того требовал этикет и правила приличия, да и здравый смысл, в общем. Как будто бы тут они не действовали совсем или были не к месту, ведь единственное место, в котором можно было себе отступиться в них на столько, сколько угодно душеньке - и есть сама бездонная душа, неограниченные просторы разума и мыслей, где ни прятаться не нужно, ни смущаться, ни бояться.       А ведь иногда так и хотелось убежать от всех мыслей, которые невольно приходили в голову, затмевая разум и всю святость, и так осевшую давно где-то на дне души, а может и вовсе сдохшую там от нехватки света и кислорода. А может и от переизбытка греховного, что копилось, копилось, копилось осадком на этом самом дне. Но если так подумать, то это было практически одно и тоже, то от чего умирает душа, то что многие тщетно пытаются оправдать, объяснить и отрицать, не желая задумываться о том, что какое-то жалкое желание губит в них что-то заложенное Богом. Если они, конечно, в него верят не только на словах и не только "где-то глубоко в своей душе".       Что-то странноватые мысли у Александра сегодня. Слишком сильно он озадачен своим духовным и бытом, который казался ему таким ничтожным всегда - как же могло оказаться в нем столько проблем, откуда они? И почему вообще касаются его, как он во всем этом согласился участвовать, и давал ли свое согласие в целом? Скорее нет, нежели да. Он соглашается лишь на благие дела.. Да же? Он вот тоже не понимал.       "Александр, ну вот кто в здравом своём уме захочет иметь дело с царской семейкой настолько близко?" – И вот, буквально за секунду "великая честь" превращается в то, за что возьмёмся только больной славой и алчностью, желающий выслужиться хитрый ублюдок, каковым и являлся Александр, по мнению некоторых особо умных личностей. И умны они были не то от того, что правы, не то от того, что их просто обозвал так какой то высокосидящий прохожий - такой же умный. Но Александр не перечил. Ведь зря никто не обзовёт таким красивыми словами: "Хитрый ублюдок". Вечно ждущий чего-то, кого-то... Как грешник своего ангела.              Бенкендорф так и не смог отойти от полотна и тяжкий вздох сорвался с его уст. Он переложил руку, не занятую папкой с документами, на нарисованный мундир и провёл по нему пальцем. На перчатке остался слой пыли, но зато теперь "ткань" и парочка незначительных наград выглядели краше - "cпасибо" никто конечно не скажет, не похвалит, но военный все равно улыбается и поднимает голову, заглядывая в ясные глаза второго мужчины, который был изображён на картине. Их свет так же затуманивал слой пыли, но стоило двинуться Александру, чтобы стереть ее, как он зацепился взглядом сквозь свои пальцы, что лежали на бледном продолговатом лице, за другую пару очей. Рука военного резким движением смахивает пыль сначала с одного лица, а после и со второго, которое по праву можно было величать первым, по расположению на картине, конечно.       Ему словно впервые открываются глаза. Такие холодные, пробраться в глубину которых было невозможно, только бессмысленно биться о этот лёд, порой окрашивая его в алые оттенки, если снег и острые снежинки резали чересчур сильно, тая вместе с кровью, растворяясь с ней воедино, растекаясь по льду, что в слабые сладостные секунды давал ложную тёплую надежду, хотя сам не таял и даже не давал ни единой трещины. Как бы сие глупо не звучало.

Никогда, ни в жизни, ни в этом мире, ни в этой вселенной.

      От чего-то вечно усталые, равнодушные, но такие проницательные, что аж до боли физической, леденящей и не позволяющей соврать никому. "..Боясь, что правда будет вскрыта, И белым станет тьма покрыта.." "..Не чувствуя ни возвышенья, Своей души, ни опущения.."       Николя́ Павлович Романов - холоден даже взглядом, статен своей фигурой и невероятен характером, о котором известно только то, что на людях лишнего он не покажет, а придворным ничего не скажет, какой бы статус не был, как бы пред ним не бегал. Его не интересовали ни лярвы, ни излишне верные слуги, да и они предпочли бы его кому-нибудь. Непоколебимый в своём мнении и решении человек, за что его, как раз, многие и... Нельзя сказать точно что. Такие же разные о нем ходят мнения в народе, каким он может казаться на людях и каким оказывается на деле, когда видят его только самые родные, только самые близкие. Ему нравилось видеть себя в глазах других холодным отточенным до

"Он энергема

Тело текста и дескриптор пустоты

Он замечательный предел Он Deus ex и форма тьмы

Изнанка и Туман войны

Вечные льды и суть огня

Различие

Обратная луны

Тень Имени Христа.."

             Суждено ли смертным познать Бога? Александр не знал. Но каждый раз по той или иной причине оказываясь на коленях он мельком задумывался об этом вопросе, поднимая глаза, чтобы хоть на мгновение удостовериться в правдивости сего - не постигнет ли его прямо сейчас такая же кара, как тех, кто все же встречал ответ на этот вопрос? Почему то он сразу представлял пред собою Зевса. Позиция на коленях всегда самая унизительная, и не важно, что вы в ней делаете - молитесь или заставляете молить о чем-то неизвестном другого человека, ведь что бы пред вами не оказалось в итоге, всё становится выше. Хорошо ли было рассуждать о таких вопросах тогда, плохо ли – ответа нет ни в одном писании, ни одной религии, скажет желающий найти себе хоть одно оправдание..       Прикрыв свои глаза, чтобы избежать встречи с нарисованным взглядом, Бенкендорф ступает пару шагов, проводя пальцем до другого конца картины, вновь собирая пыль на уже не белоснежную перчатку, и снова тяжело вздыхает, но снова не решается поднять головы, мучаясь, словно на неприятном ему болезненном ритуале. Хотя, казалось, как семейство, которому ты прислуживапешь всю жизнь, может быть не мила или противна, что будет сказано уж слишком сильно, как может надоесть, коли остается горячо любимой... Любимее чем собственое семейство и малая родина, чем вечно краснеющие фрейлины и господины,чем служба и, как бы странно это не звучало, все отечество.

Но боль не противна. Боль это другой уровень. Это еще хуже.

      Стоило только поднять голову как-то странное чувсво смешалось с каким то другим, но более приятным, заставляя Христофоровича в итоге чуть согнуться, кашляя,и чуть ли не выпустив из своей хватки те документы, что он до сих пор удерживал. Выпрямится пришлось чуть ли не за секунду, военный услышал чьи-то шаги, что его вовсе не радовало - значит кого-то все же принесло к нему даже в его так называемый "выходной день", половину из которых он, почему-то, и так проводил в этом чертовом здании за бумажками, коими он был готов уже начать кидаться в своих подчинённых, вспоминая, как совсем недавно был свидетелем того, как один из его уважаемых знакомых таки исполнил эту мечту, запустив целым томиком произведений Жуковского в своего собеседника, что решился оспаривать точку зрения, как и самого поэта, так и того самого многоуважаемого знакомого - в споре он, кстати, победу таки одержал...       В это время шаги где-то вдали затихли. Военный усмехнулся своим воспоминаниями и поднял голову на портрет, снова оказываясь под влиянием чужих голубых глаз, но так не похожих на те, что были в метре от них... Такая странная и малая грань между полем светлых, нежных васильков и многолетними нерушимыми льдами.       "..А звёзды все принадлежат богам

Их не поймать, они не падают к ногам

      И не уместен торг по рукам

Птице — небо,

человеку — смерть

Звёзды все принадлежат богам."

      Николай Павлович Романов – ассоциации с излюбленным цветком многих дам, делали даже самый строгий его взгляд хоть немного, да нежнее, смягчали каждое слово, пусть это и мог быть даже приговор. По одежке же встречают... И ему всегда явно были рады больше. Очарование имел природное, с возрастом оно лишь возрастало, заставляя все большее и большее количество людей или ненавидеть его, или испытывать чувства, которые нельзя было назвать любовью или симпатией, но с лёгкостью можно было сравнить с нашей зависимостью от кислорода, только немного иначе – он не становился людским кислородом, он становился тем, кто управлял им, кто решал сколько сможет еще ровно дышать та или иная персона, и сколько ещё внимания ей нужно уделить, чтобы разыграть весёлую сценку с ее (или даже его.) обмороком...

О втором братце даже побольше сказать можно, верно? Ох уж этот Николай...

Но ни те, ни эти глаза не были лучшими.

( "А какими же тогда, Александр Христофорыч?")

      Они просто были. Важными, любимыми кем то, а может, ненавистными, но не лучшими. Ведь лучшее - это когда было с чем сравнивать. А тут даже нечего приписать похожего, нечего сказать, нечего описать и придумать, и... И баснословное множество других глаголов, которое можно было приплести за ненадобностью. Просто глупость сравнивать вечный холод льдов, незабвенную нежность цветов и ясность недоступных небес.       Ладонь Бенкендорфа снова поддалась назад под непонятным, немного резким порывом, пальцы случайно размазали частички пыли по полотну. Как пыль ложилась на краску вновь, так и тень падала на и без того уже тусклые воспоминания.

Он был с ними почти всю их жизнь. Был, и был действительно рядом. Не проосто редкими деньками и мельком на их первых балах... Хотя случалось и такое. Но счастливыми были дни, в которые Бенкендорф был с ними близко и так долго, так занимательно и незабываемо.

Но.

Они слишком быстро выросли. Рано повзрослели. Александр не хотел бы этого.. Совершенно.

      Хотя наблюдение за ними было невероятно интересным занятием..

      Николя рос быстрее брата – уже к пятнадцати стал хорош, силен телом и широкой душой, хотя его взрослость была такая нелепо показная, что смешно и думать... А смешно действительно было. Особенно, когда его тело дрожало в предвкушении то ли судорог, то ли драгоценных капель на щеках, после какого-то не очень удачного визита или приема, на котором кто-то, да смел случайно замечать его нрав или его слишком искреннюю улыбку, которая в сей же миг превращалась сначала в открытые от удивления и недоуменные уста, а после поджатые до боли, до побеления губы, которые так не подходили к его уже треснувшей маске полного равнодушия... Такой же хрупкой, как и взрослость.       Ну скажите, что может быть слаще, чем искренние слёзки того, кто потерпел поражение в попытке быть самым сильным и лучшим, ещё и с самым грубым и резким опущением? Да кто будет церемонится с этими недо-царевичами?       А что же Николай? Ему будто повезло суть больше. Он то ли умнее, то ли просто везунчик. Создал себе маску непослушного харизматичного мальчишки ещё с детства, поэтому с рук ему, порой, сходили не только словесные перепалки с кем-то на подобии сверстников, но еще и миловидные юные дамы, что так и падали в его руки, наперебой с кавалерами, которые падали уже ему в ноги. Иногда не до конца продуманная наглость все же бывает полезна. Маска прочною была, нерушимой, будто бы срослась с его лицом, с его нутром.       С рук ему это сходило, конечно, в свете, который особо не мог повлиять на его подрастающую и требующую с каждым разом все больше внимания душонку, укрощать которую, казалось, было действительно невозможно никак, кроме силы - слово от которого бледнели румяные щёки даже в самый разгар развлечений на балу не только у того, кому оно было адресовано, но и у того, кто вечно оказывался рядом в моменты странного забытия, после проведения каждой воспитательной беседы.       Хотя, судя потому, что такие беседы были не редкими, нельзя было сказать то, что они оказывались очень уж эффективными. Нельзя отказывать себе в нечаянном легком, но таким приятном развращении, но только сердец.

      Но все то - разные и не совсем лицеприятные слова - о юности, важном, конечно, периоде, но не совсем приятном. И, ну, если так думать, то и вся жизнь, особо не блещет приятными моментами. Это просто мы зациклены на них, пытаясь предоставить смысл всему происходящему вокруг, смысл цикличности и повторяющихся из года в год историй оправдывая никому не нужное... Пусть, пусть не нужное, но Александр никогда не видел и не увидит подобного. Почему то, ему запомнилась именно юность двух мальчишек, к которым он изначально не должен был привязываться. Даже сейчас он видел лишь их юные не до конца честные лица, так и не понявшие показания к их собственному житию, кем бы они не были даны.       Резко подняв голову, Бенкендорф оглядывает портрет перед собой уже в полностью, не останавливаясь на чем то малом, на каких то деталях, которые так или иначе тешили душу. Теперь перед ним возникла иная картина - двое взрослых, вместо тех озорных подростков к какими он привык и каких он, почему вспоминал все чаще. Вспоминал, как приходил к ним, пару раз заставая их, будто ненароком, с самим императором; как с ними он часами и беседовал, и молчал, как то молчание было громче и важнее всяких слов; как проходилось провожать до кареты по темным садовым дорожкам, будто специально самым длинным и витиеватым путем, и там же прощаться на такой долгий для Александра срок, что казалось можно и не дожить до встречи с этими поистине ангельскими глазами.

И выросло то, что собственно выросло. как бы не было страшно или прискорбно говорить что-то такое. Не было цели воспитать императора ни из одного из них.

      Александр отошел от полотна, повторно смахнув своей перчаткой слой пыли, накопившийся на краске. Стоит лишь сделать пару шагов в сторону кабинета, как его окликнули, но слова раздались лишь пустым звонким, ничего незначащим эхом в голове. Все таки военный обернулся и, словно глядя сквозь людей, что стояли перед ним, молча принял от них кучку писем, которые стоило бы разобрать "по-хорошему за ближайшие несколько часов", хотя те, кто ему вручил его работу, явно не разбирались во всей работе, в жизни не беря на себя столько отстветвенности, сколько мог взять сам Бенкендорф за неделю своей работы. И это при том, что он, разумеется, пока что, как и сам Александр, не был в очень уж высокий должности. Хотя в его понимании любая должность уже приравнивалась к какой либо значимой работе, ведь все заслуженно..       — Но за какие грехи вам отдали ваши награды, мне даже трудно предположить. – казалось, что эти нелестные мысли иглой пронзили сознание мужчины напротив Александра, во время их секундного касания, пускай и через перчатки, - он замер на секунду и вглядывался в лицо Бенкендорфа, словно тот был каким то сумасшедшим, и только после каких-то слишком резко отдёрнул руку. – Муфоны.       Смиренно свою руку прибрал и Бенкендорф, предварительно поудобнее сложив подмышкой стопку бумаг, помимо которой теперь там еще и письма были. Разъяснять что-то, может, инструкции получать какие нибудь, он не видно смысла и, круто развернувшись на каблуках, лишь через спину крикнув что-то типа: "до нескорого, надеюсь я, свидания!", двинулся в сторону кабинета, проходя дальше, вглубь коридора, в свою привычную, горячо любимую полутьму и тишину, в которой, по его утопической задумке, конечно, его бы не трогали по пустякам. Преградой для людей к нему была полутьма, что сбивала с пути, заставляя смутиться и задуматься о надобности визита, а характерным для сего места и не очень звукам - тяжелая большая дверь, что поглащала каждый шорох, мешающий работе.       Тихонько скрипнула дверь, что поддалась давлению сильного плеча, и Бенкендорф оказался в своем кабинете, практически сразу поглубже вдыхая аромат неотправленных писем и давно сгоревшей бумаги. Не сказать, что внутри помещения было невероятно чисто и прибрано - бумаги, письма, частично стоявшие аккуратными стопочками и на полу, потухшие давно свечи, которые даже не пригодны были к использованию давно пылились в канделябрах, да даже на столе, на утром обычно было чуть почище, уходил некоторый беспорядок в виде скомканных, исписанных листов, засохших чернильных капель и чуть в сторонке красовалось дорогое перо и безупречно чистый лист бумаги с красивой, чуть ли не блестящей узорной чернильницей рядом - иллюзия порядка, которую старательно приходилось поддерживать на протяжении уже пары месяцев. Прибраться времени не было, пускать око в свою обитель было себе дороже - только сам Бенкендорф знал, как правильно должна лежать бумага в ящиках стола, как верно разложить документы по полочкам, да и по полу. И, самое главное, как правильно сжигать письма, чтоб думали, что их, ко всеобщему счастью или сожалению, потеряли дурные служащие.       Время шло, а письма будто бы не заканчивались. Он все читал написанные на конвертах имена и фамилии, что-то откладывая в стопку на краю стола: не важно или будет принято к сведению, то оставляя около чернильницы - значит обязательно нужно будет дать ответ. Срочно или нет уже решал сам Бенкендорф. Однако глаза выделили лишь две фамилии, которые требовали особого внимания.       Между официальными письмами лежала сложенная бумажка, перевязанная алой атласной лентой. Бенкендорф протинул руку, лениво разглядывая послание, желая найти хоть какой-то намек на его отправителя. Нашел. Сердце упало в пятки, когда глаза наткнулись на фамилию "Романов", которая красовалась под лентой, словно спрятанная от чужих глаз. Но чудесный царский почерк, что всегда был узнаваемым благодаря аккуратности и всегда понятным буквам, в этот раз исказился чуть ли не до состояния "нечитания" - писали явно быстро, в состоянии нервного напряжения и повезло, если трезвою рукою. Напряжение возрастало с каждой секундой, однако, стоило только Бенкендорфу увидеть имя, отправляющего письмо, как все стало на свои места. Тишину пронзил громкий разочарованный вздох и хруст бумаги под пальцами - рядом с излюбленной фамилией "Романов" стояли инициалы "Н. П."       Что могло произойти такого, что сам Николя, почему-то Бенкендорф подумал именно про него, у которого обычно куча важных дел ему писал? Или... Или Николай? Даже черт не разберёт их с одинаковыми инициалами! Господи, тут уж даже никакие способы, что помогали различать их в детстве не подходили. Разве что разные цвета лент им дарить затем, чтобы клали внутрь послания. Казалось, что можно различать их по почерку, но этот вариант наоборот один из самых неподходящих - идентично подделывать почерка друг друга, что и без того особо ничем не отличались, братья научились мастерски, как только научились писать, словно смекнув уже тогда, что им это обязательно пригодится... И да, действительно: путать военных, слуг, да почти всех при дворе и не только, это же невероятное удовольствие! Но с возрастом их почти дикий ржач над очередной провёрнутой шуткой превратился лишь в тяжелые, усталые вздохи одного и досадливые взгляды второго.       Бенкендорф неспешно стал разворачивать письмо, думая о том, что может быть внутри. Возможно, по его содержанию будет легко выяснить кто из братьев его написал. Хотя разницы уже не было - военный догадывался, что это, скорее всего, приглашение на какую-нибудь очередную важную встречу, которых в последнее время было слишком много и они изрядно успели поднадоесть Александру. Но как такового права, как возмущаться, у него не было. Кто если не он? Кто, если он снова не проявит инициативу? Возможно, это мог бы сделать кто-нибудь другой, но никто бы не сделал этого так, как это делает Александр.       — Ну вот, а кто, если не я? Кто будет делать это за меня? Десятки других "готовых", которых нужно просто пнуть под самое седалище? Нет уж, помилуйте. Если человека нужно подтолкнуть к чему-то, значит, не так уж ему это и надо. – Алая лента беззвучно упала на крышку стола, но усталые глаза скользили по листу не вникая в текст: "– Меня просят только побыстрее уходить домой, когда я смею засиживаться, и до сих пор, извините меня, смею, за разного рода делами. Ну разве это уж так плохо? Возможно.. Но, как я сам сказал ранее, - если человека пинают, значит, ему это не так уж и хочется, не так уж и нужно.. Вот зачем пинать? Забавно, что я сам завожу себя в тупик размышлений..."       Бенкендорф вздохнул и резко ударил кулаком по столу. Как неприятно думать о том, что ты можешь делать что-то неправильно, пусть то вещь какая-то вовсе незначительная. Он закусил губы и, словно желая отвлечь себя от унижения собственной персоны, приковал взгляд только к письму, вдумываясь в неровные строчки. Что-то в душе Бенкендорфа подсказывало ему, что писал ему именно "младший" из братьев –частичка мнимого спокойствия и его показной безучастности, терялись в кривых соединениях и наклонах букв, все же чувствовалась.

Только вот письмо не было дописано.

      Бенкендорф замер. Он моргнул раз, два, уставившись в полупустой лист и оборванное прошение о чем то по всей видимости невероятно важном, о том, что не терпело никаких отлагательств.. Да видимо настолько важном, что даже дописать не удосужились. Пальцы крепче сдали бумагу, заставляя ее мяться под напором. Однако военный все же просто отложил эту "даже не сказать записку!", решив, что раз она настолько важная, то человек, написавший ее, обязательно явится что-то да сказать лично. А если не объявится, то следующая встреча их с Николаем - почему-то, Александр был теперь уверен, что это именно он писал - будет невероятно интересной.       Письмо отправляется в уголок стола, но Александру не удаётся его забыть даже за кучей другой информации, которая, казалось, должна была заполнить его мысли. Строки, написанные то ли с неуважением, то ли с небрежностью... Чем они могут быть интересны, кроме того, кем они посланы? И желательно узнать кем конкретно... Ответ не заставил себя ждать – без стука и без хоть какого-то разрешения в кабинет влетел мужчина, хлопнув дверью о стену так, что с нее посыпалась штукатурка, с рядом стоящего шкафчика посыпались какие то бумаги. Грохот достаточно сильный... И если бы он не придержал ее, сильнее вдавливая в стену, то точно получил бы деревом обратно по носу или же по лбу. Но, кажется, что мужчина об этом и думать не хотел..       Волосы цвета горячего шоколада растрепались, не то от быстрого бега, не то от ветра, который, по всей видимости, был за окном. Шинель распахнута наспех скорее всего в этом же коридоре, в котором вошедший, а точнее будет сказать влетевший, не удосужился постоять и три секунды, ожидая разрешения на... Влёт.

Вот и таинственный автор письма, по всей видимости.. Но как себе такую вольность мог позволить Николя?

      Повисла тишина, нарушаевая лишь тяжелым дыханием. Николя старался отдышаться и выпрямиться одновременно, хотя у него пока что получалось только первое и немного опираться на дверь при этом, сжимая пальцами так, что казалось мог сломать или свои пальцы в уже слегка посеревших перчатках или толстое дерево под ними. Во второй руке мужчина держал какой-то бумажный свёрток, который, возможно, когда то был письмом или аккуратным приказом, который теперь превратился в смятый клок обычной бумаги - стыдно было назвать сие чем-то приличным. Бенкендорф сложил руки перед собой и уставился на Романова, не переставая ни на секунду сверлить его взглядом. Губы превратились в тонкую линию, а пальцы сами собою потянулись к письму, которое он отложил так недавно. Пальцы достали этот листок из под парочки других и буквы, на пару секунд взгляд оторвался от уставшего лица, чтобы бегло изучить почерк вновь - нервный написанный в спешке, но по обычаю красиво выделенные хвостики букв и острые окончания слов приковывали внимание излишней пышностью - то чего не заметил Бенкендорф изначально за своим сильным изумлением и усталостью.       — Алекс... Александр Христоф-форыч... – тем временем проговорил Николя, все еще еле дыша. Бенкендорф поднял глаза и, похоже, как он сам позднее догадался, его взгляд стал еще более страшным: Нико остановился, успев сделать лишь пару шагов по кабинету. Щеки, что и без того покраснели от долгого бега, вспыхнули казалось еще ярче. Военный даже боялся представить сколько тот бежал. Но изумление было велико, чтобы он мог успеть вымолвить что-то перед тем, как это сделал первым делом Романов, что от неловкости попятился назад. – Я прошу прощения! Я... Кхм.       Кашлянув в свой кулак, Романов за секунды испарился из кабинета, оставив Бенкендорфа одного. Но это точно не на долго, Александр знал и это не сказать, что его очень сильно радовало. Чем его в очередной раз беспокоят он и представить не мог, но, если признаться честно, то визиту Николя он был немного но рад. Где-то в глубине души своей, что еще была не объята переживаниями. Положив перо на стол и, поудобнее усевшись, Бенкендорф прикрыл глаза, вдыхая и выдыхая, запасаясь остатками самообладания и его соображения в целом. Ну, слушать вещания уже немного царевича должно быть, было интереснее, чем сидеть в пустой комнате и тонуть в жутких одинаковых изречениях и вопросах в чужих письмах...