blind faith

Они встречались в трещинах между мирами. Там, где не ступала нога ни одного живого. Где небеса становились рваными, как старая ткань, а земля под ногами дышала тьмой. Там, где звёзды не светят — потому что даже свет боится заглянуть туда. Где воздух пульсирует от запретного, и каждый вдох — это предательство. Феликс приходил туда тихо, как вор. Сложив крылья, скрыв нимб. Обнажённый в своей вере, дрожащий от осознания того, что делает… и от того, как сильно хочет повторить. Он был ангелом. Созданным из света, послушания и любви к Небу. С лицом ребёнка — чистым, безгрешным, незапятнанным. С сердцем святого — преданным, нежным… Пока оно не начало биться иначе. Он не должен был чувствовать что-то. Тем более — к Нему. К тому, чьё имя запрещено произносить в Рае. К тому, кого ангелы клялись презирать. К тому, кто пал первым — и утащил за собой полнеба. К Хвану Хёнджину. Самому Сатане. К тому, из-за которого ослеп. Он всегда появлялся первым. Будто знал, что Феликс придёт — даже если сам Феликс ещё не был в этом уверен. Из тьмы, как из шёлка, он выскальзывал к нему — высокий, безобразно красивый, с красными глазами, полными насмешки и чего-то невыносимо человеческого. — Ты не боишься смотреть на меня? — усмехался он, склонив голову. Его голос был мягким, как падение. — Я уже слеп, — шептал Феликс, не испугавшись его присутствия.— Только ещё чувствую. — А если узнают?, – парировал демон, наклонив голову в бок. — Узнают. — Если выкалывают глаза за влюблённость… — Хёнджин подошёл ближе, так близко, что Феликс чувствовал жар его кожи, запах сандала и горечи. — Что ты будешь делать, когда они придут за твоим сердцем? Феликс вздрогнул, но не отступил. — Я не отдам его им. Оно уже не моё., – ангел невидящими серыми глазами смотрел на Хвана. — Тогда ты — мой, — прошептал Хёнджин, и его пальцы скользнули по щеке Феликса, так осторожно, будто тот был сделан из фарфора. — Ты не понимаешь, что творишь, — сказал демон. Его голос стал тише, почти нежным. В нём больше не было насмешки. Только боль – старая, древняя, ноющая. — Понимаю, — ответил ангел. — Тогда… поцелуй меня ещё раз, святой. Феликс поднял руку и коснулся кончиками пальцев его губ. А потом — своих. И границы между ними снова растворились. «За любовь — слепота. За плоть — смерть.» Феликс знал правила. И всё же, когда они остались одни — между стен из света и бездной под ногами — он не отпрянул. Не оттолкнул. Он дрожал. Не от страха — от осознания. От предчувствия. Он всё ещё был ангелом. Но сердце его уже давно принадлежало Тьме. Ему. Хёнджин подошёл ближе. Рука скользнула по его плечу — медленно, почти нежно, оставляя за собой жар, будто сам Ад прикасался к телу. Феликс вздохнул, запрокинул голову, чувствуя, как под кожей стучит боль и желание, как пальцы Хёнджина исследуют его в первый и в последний раз. — Скажи "нет", — прошептал демон, замирая у его губ. — Я уйду. Феликс приоткрыл глаза, мутные, потускневшие от отнятого зрения, но в них всё ещё светилась сила. — Нет, — ответил он, — не уходи. Они целовались, и будто падали. Без ориентира. Без спасения. Только друг в друге. Феликс цеплялся за него, будто утопал. Хёнджин держал его крепко, будто знал, что этот момент — их первый и, возможно, единственный. Когда одежда исчезла — как пепел, сгоревший от желания, — Феликс вздрогнул. Его кожа была бледной, тонкой, как лунный свет. На ней не было греха. Пока. — Я... боюсь, — выдохнул он. — Я тоже, — ответил Хёнджин. — Потому что если ты умрёшь — я уничтожу Небо. И он лёг поверх него. Не грубо, не резко — наоборот, бережно. Как будто тело ангела могло раствориться от любого движения. Их движения были медленными. Неуверенными. Больными в своей нежности. Феликс стонал глухо, как будто каждый звук — это просьба о прощении, обращённая к Небу, которое молчало, отвёрнутое от ангела. Хёнджин шептал его имя, как молитву, которой он никогда не знал. Его пальцы скользили по рёбрам, бокам, по внутренней стороне бедра — изучая, запоминая, обещая. Когда они слились, Феликс закрыл глаза. В этот миг он перестал быть ангелом. Он стал человеком. Любящим. Грешным. Смертным. Он был полон Его. И в первый раз за всё существование — чувствовал себя живым. А потом хрустнула кость. И где-то — высоко, далеко, невидимо — закричал Тот, кто смотрит сверху. Всё рухнуло. Суд был коротким. Небо — безмолвным. Белые капюшоны ангелов качались в унисон, как маятники. Ни эмоции. Ни жалости. Ни боли. Только приговор. Феликс стоял на коленях. Его руки были связаны светом, слишком туго, чтобы нести в себе милосердие. Крылья — вернее, то, что от них осталось — были опущены. Искалеченные. Закопчённые. Обрубки из чёрной плоти, с которых стекала скверна. Он не кричал, когда их отрезали. Он не вырвался. Он просто ждал. Молча принимая несправедливую судьбу. Лезвия света входили в его спину, как нож в воск. Падали перья, превращаясь в пепел. Летели и гасли, даже не касаясь пола. Он не молил. Никого звал. Просто тяжело дышал. Лицо было обращено вверх — слепыми глазами в небеса, которых он больше не чувствовал. Он не плакал. Слёзы были даны живым. А он умер ещё тогда — в Его руках. — Ты совершил грех. Отдал свою плоть врагу, — произнёс Архангел, чьё имя нельзя было произносить даже среди небес. Голос звучал, как сталь. — Это не прощается. Феликс дрогнул. Не от страха — от воспоминания. Как пальцы Хёнджина скользили по его ключицам. Как он дышал ему в губы. Как дрожала земля под ними. Губы Феликса дрогнули. Безмолвно. Словно он хотел сказать: «Я всё равно бы сделал то же самое». — По закону, ты должен быть уничтожен. Голос Архангела прогремел, как гром. Свет сгустился, готовый обрушиться на упавшего. И тогда — раздался треск. Словно треснула сама ткань небес. Он появился не шагами — бурей. Взрывом тьмы. Хёнджин. В полном облике. Два гигантских крыла расправились за спиной. Они были черны, как уголь, но края отливали багрянцем — как кровь на снегу. За его плечами клубился дым, сгущаясь в очертания трона. Его глаза светились красным — не от злобы, а от власти. Непоколебимой, всепоглощающей. Ангелы вздрогнули. Кто-то отступил на шаг, начав шептать молитвы. Даже Архангел наклонил голову — не в поклонении, а в признании силы. — Он мой, — произнёс Хёнджин, и его голос дрожал не от гнева, а от священного, первородного притяжения. — Его кровь на моих руках. Его голос в моём разуме. Его сердце — в аду, с того момента, как он впервые прикоснулся ко мне. — Ты не имеешь права вмешиваться в суд ангелов, — сказал Архангел, но даже в его голосе звучал надлом. — Я — причина его преступления, — мягко ответил Хёнджин. — Я и понесу за него наказание. Он сделал шаг. Один. Этого хватило, чтобы свет померк. — А вы… — демон усмехнулся, и небо снова затряслось. — Не имеете силы забрать у меня того, кто пришёл ко мне сам. Феликс поднял голову. Его губы дрожали. — Я… не надеялся, что ты придёшь, — прошептал он. В его голосе было столько тихой, почти смертельной любви, что ангелы отвели глаза в стыде. — А я всегда прихожу за своим, — сказал Хёнджин и склонился. Его руки были тёплыми, будто живыми. Он поднял Феликса так, будто тот весил меньше пепла. — Ты не принадлежишь им, — прошептал он. — Ты принадлежишь мне. Свет за их спинами рвался, как плоть. Ангелы не двигались. Закон не смог выжечь грех, которого коснулся сам Сатана. Потому что его грех уже был священным. Их не остановили. Небо — отныне пустовало. А в аду… Огонь стал светлее. Он не знал, сколько времени уже прошло. В Аду время текло иначе. Не по часам — по ощущениям. По тому, как пульсировала боль в обрубках крыльев. Как пламя ласкало ноги. Как тяжело дышалось в новом теле. Уже не небесном. Феликс лежал на чёрных простынях. Один. Хёнджин ушёл, не сказав ни слова, но он знал — не навсегда. Он чувствовал его в каждом тёплом потоке воздуха. В каждом треске огня. В каждой дрожи по коже. И тогда — раздался голос. Нежный. Тонкий. Почти женственный. Но в нём звучал хохот смерти. — Ты хочешь видеть, святой? Феликс дёрнулся. Но не ощущал страха. Лишь что-то древнее. Глубинное. Как его первый грех. — Я уже видел, — тихо ответил он. — Видел глазами. Но не душой. Теперь ты можешь получить другое зрение. Из теней выплыла фигура — высокая, с закрытым лицом. Пальцы — острые, как иглы. На ладони — чёрный плод. Пульсирующий. Будто сердце. — Ты ослеп, потому что взглянул на запретное. Но теперь ты не ангел. Твои грехи — больше не преступление. Ты готов платить? Феликс медлил. Но не колебался. Он уже заплатил. Крылья — отрезаны. Чистота — утрачена. Он прошептал: — Да. Существо приложило плод к его глазам. Мякоть коснулась век — и разорвала их, как ткань. Не было боли. Был жар. Тень вспыхнула внутри черепа. Он вздохнул. И увидел. Не цвет. Не лица. А правду. Желания. Их тени. Он видел, как ад пульсирует под кожей каждого демона. Как отрицательные эмоции делают их сильнее. Он видел себя — дрожащего, на грани, как лампаду между светом и мраком. И внутри него что-то выгорело. А на этом месте проросло новое. Он изменился. Кожа — потемнела на несколько тонов. Не как у демона — как у живого. Плечи — крепче. Черты лица — резче. А волосы, те светлые, почти сияющие локоны, с которыми он родился, сгорели — и стали чёрными, уголь. На носу, скулах, плечах — проступили веснушки. Их никогда не было. Теперь появились. Его. Он встал. Не как сломанный, как пробуждённый. Он впервые увидел себя — не в зеркале. Изнутри. Не ангел. Не демон. Падший. Истина в теле, которому никогда не позволяли быть собой. И тогда появилась тень. Прикосновение. Хёнджин. Он смотрел на него с трепетом. Словно видел рождение новой звезды. Упавшей. Прекрасной. — Ты стал… — прошептал он. — Тем, кем должен был быть, — продолжил Феликс. Голос его зазвучал глубже. Как мёд. Как яд. Как свобода. Он шагнул ближе. В нём больше не было света. И это не пугало. Хёнджин смотрел, не отрываясь. — Ты прекрасен, — сказал он, тронутый переменами. Феликс протянул руку. Коснулся чужой щеки. — Покажи мне, что я живой. И Хёнджин притянул его к себе. Их губы встретились в беззвучном взрыве. Не как у врагов. Не как у мучеников. Как у тех, кто больше не подчиняется небесам и правилам. Язык скользнул внутрь. Руки Феликса вцепились в чёрные локоны. Ладони Хёнджина — скользнули по спине, вниз, вжимая его в себя. Они рухнули на постель. Хёнджин лёг сверху, обнимая его, как броня. Окутывал темнотой, в которой уже не страшно. Феликс застонал — в губы. Тело его дрожало не от боли, а от желания. От теплоты. От свободы. От полноты. — Ты принадлежишь мне, — прошептал Хёнджин, целуя его шею, ключицу, грудь. — И ты мне, — выдохнул Феликс, выгибаясь навстречу. — Навсегда. Они больше не были ангелом и сатаной. Больше не были запретным и дозволенным. Они были телами. Душами. Живыми. И когда простыни заскользили, когда стоны разлетелись по аду — небо в последний раз содрогнулось. А в преисподней — вспыхнул свет. И тогда, в самом конце, обняв его крепко, чувствуя, как в груди уже не свет, а пламя, Феликс прошептал: — Да будет Ад.