everything closes in winter

      «Можно к тебе?»       Чимин замолкает под простыней и превращается в одну из тех статуй, которые ставят на гробницах королей. Чонгук ненавидит технику «мокрой драпировки» в скульптуре, потому что из—за нее получил низкий балл на последнем экзамене. Но Чимин кивает сквозь ткань, и Чонгук улыбается ямочке, созданной этим ртом на ткани. После автокинотеатра Чимин решил нажать паузу, пока Чонгук не сделает первый шаг. А Чонгук нажал «стоп», потому что он не знает, как играть. Но это первая сносная ночь после аномальной жары, и внезапно два тела, которые избегали друг друга, оказываются нос к носу. Это напоминает ему о зимах в Пусане, когда они забирались под одеяло и смотрели видео на своих телефонах. Пока воздух не становился влажным, и они не высовывали головы, чтобы охладить лбы и снова нырнуть. Чонгук спрашивает его, что ему больше всего понравилось в Париже, когда он был там в прошлом году, и Чимин рассказывает ему о маленьком книжном магазине и живущей там кошке, которая любит классику. Он описывает цвет дивана, на котором люди сидят и читают, звук пишущей машинки на втором этаже, и Чонгук засыпает, представляя отслаивающиеся уголки книг, которые никто не покупает.

***

      И просыпается под ритм ножа, нарезающего картошку. Хён что—то готовит на кухне, пока мама напевает, развешивая белье во дворе. Чимина больше нет рядом; он всегда спит допоздна, но вчера он сказал, что утром у него есть парочка дел. Сегодня вечером на ужин придут друзья мамы и Хёна. Тэ, вероятно, тоже придет со своим дедушкой. Будет кое—что не слишком грандиозное. Они делают это каждый год в последнюю неделю каникул. Прощальный пикник: музыка двадцатилетней давности, пластиковые стаканы, импортное мясо. В целом Чонгук благодарен за этот обратный отсчет до возвращения к нормальной жизни. До возвращения в свою комнату, на скамейку в конце улицы и к общению с друзьями, состоящему из хлопков и кивков. В этом году из—за приготовлений у него в горле ком, который не проходит, даже когда он откашливается. Поэтому он проглатывает его вместе с мохито, которое Тэ принес для них троих.       Потому что угли горят, а в доме пахнет его любимыми овощами, и в течение нескольких часов никто не думает о том, что останется за этими дверями, когда закончится лето. Чонгук смеется, наблюдая, как Тэ танцует: сначала один, отбивая ритм свободной рукой, затем с женщиной, которой он сообщает фальшивый возраст. У него нет стыда. Или он не боится его чувствовать. И, сидя на ступеньке, испачканной засохшей краской, он раздумывает, каким бы он вырос, будь у него такой друг. Если бы все было иначе, если бы он был другим. Если бы он научился требовать сдачу в магазине до того, как ему исполнилось пятнадцать, или признаваться в третий раз, что он не понял вопроса. Если бы он осмелился стянуть штаны с Чимина вчера вечером. Женщина держит вилку с наколотой на нее сосиской, и две капельки масла блестят, стекая на траву. Рядом с его коленом из дырки на джинсах выглядывает еще одна капля. Чимин разрезает джинсы по всему периметру колена, чтобы иметь возможность наклониться, потому что они всегда невероятно узкие. Чимин сжимает колено Чонгука, не задумываясь, как он всегда делал, и колено перестает подпрыгивать. Разница между загаром на этой руке и загаром на его ноге уже почти незаметна. Мама предлагает им маленькую белую тарелку, и Чонгук качает головой. Оливки напоминают ему о бабушкиных поцелуях.       «Тот, о ком ты говоришь, мой брат Тэхён. Ему скоро исполнится двадцать один, и он ужасно неприятный, тебе он не нужен».       «Я столкнулся с ним и твоим отцом, но, кажется, он меня не заметил, потому что не поздоровался в ответ».       «Он тебя заметил».       Чимин складывает неровную стопку тарелок, и Чонгук провожает его на кухню, держа в каждой руке по стопке стаканов. Сквозь москитную сетку небо кажется серым. Чонгук приветствует и ожидание, пока вода перестанет течь, и молчание Чимина, когда он прерывает струю пальцем. С этой стороны он видит его кривой зуб. Он всегда говорит, что хочет его исправить, но не делает этого. В глубине души Чонгук думает, что ему нравится, когда что—то не на месте, ошибка, из—за которой люди уделяют больше внимания его рту. Это работает. И это ему идет, даже если он ломает этот зуб каждые несколько месяцев. Стоя перед раковиной, Чонгук слышит, как кто—то на заднем плане аплодирует чьей—то шутке, и понимает, что не целовал его с той ночи в его постели. Вода течет, а этот рот улыбается и перестает улыбаться, туда—сюда, как поворотник в машине. Он хотел бы знать, сколько Чимин еще будет в деревне, на какое время он еще останется с ним. Его выводят из раздумий брызги воды, и Чонгук шлепком по струе отвечает тем же. Чимин мочит его торс, а Чонгук пытается засунуть его голову под кран. Они стоят, сцепившись руками над раковиной, и смех взъерошивает их челки. Чимин имеет тенденцию выскальзывать из его пальцев, как масло, в котором он купает свои тосты по утрам. Но бывают моменты, когда он сдается. Чонгук знает, как найти то место, которое заставляет его расслабиться. Оно находится между ухом и затылком. Он позволял себя обнять и поцеловать там, и Чонгук его обнимает и целует туда прямо сейчас.       «Веди себя прилично».       Ему этого не хочется. Он знает, что Чимин не хочет перегружать его предложениями. Что он боится вторгаться в его жизнь. Может быть, он все еще видит его ребенком, все еще растерянным, все еще наивным. Или, может быть, эта пауза — не вызов, а отсутствие интереса. Может быть, в автокинотеатре он просто хотел помочь ему завести машину. Предложить ему карту, а не компанию в путешествии. Он слишком вежлив, чтобы сразу кому—то отказать. Но Чонгук смотрит на эти губы. И Чимин не спрятал их от его глаз. Это должен быть вызов. Да. Чимин хочет, чтобы он проявил инициативу. Но какую и как далеко зайти? Он не знает, как сделать что—то большее, чем просто трогать соски. Ему нужно руководство, но он не хочет просить об этом и выглядеть ребенком, каким его представляет себе Чимин. Он должен спровоцировать его. Было бы забавно создать пару трещин в этой маске. Он кажется таким спокойным, таким не замечающим никаких волнений. Возможно ли заставить его потерять контроль? Нет. Нет? Да? Да. И на этот раз Чонгук знает, что он не отвергнет, потому что Чимин закрывает глаза еще до того, как Чонгук сокращает расстояние. И когда Чимин зарывается двумя мыльными руками в его волосы, он чувствует их на своем животе и под ремнем. Это отличается от последнего поцелуя. На этот раз он грязный, в нем меньше церемоний. На этот раз ему отвечает другой язык, который с настойчивостью просвещает его во всем, о чем он еще не успел сказать. И внешние голоса притихли, чтобы они могли лучше слышать друг друга. Только рот со вкусом мяты и рома и след моющего средства на шее.       Чонгук не помнит, почему он считал, что целоваться скучно. Это полно ритмов, звуков, и Чимин заставляет его тело реагировать от плеч до таза. Челюсти нашли идеальный угол, чтобы не причинять друг другу дискомфорт, но кого волнуют зубы или микроволновка, впивающаяся в спины: Чимин задолжал ему семьдесят секунд, и он не знает, как долго они находятся в этом положении, полном жажды. Руки опускаются на задницу Чимина, дом вибрирует от мурлыканья, и Чонгук прикусывает его язык, чтобы заткнуть его на середине заклинания. Он ждет упрека в ответ, но входная дверь открывается с привычным скрипом, и реакция немедленная, словно кто—то закричал посреди кухни. Губы Чимина покраснели, как когда он поцеловал Юнги. Только теперь это из—за Чонгука. Вода все еще течет. Сколько часов прошло, и почему все еще играет та же песня? Вымыв последнюю тарелку, они возвращаются к столу у гриля. Тэ поет, Чимин танцует, Чонгук смотрит на них. Его поцеловали. Он кому—то нравится. Лето бесконечное и сиреневое.

***

      Есть дом рядом с фонтаном на площади, окна которого выходят на спортзал для пенсионеров, и на его балконе всегда сидит старушка, притворяясь, что любуется закатом. В ночь пикника она слышит, как трое молодых людей ругаются друг с другом в стихах, и отправляют, пошатываясь, аудиозапись в группу в Telegram, куда только что добавили самого младшего.

***

      «Я ответил “да”», — говорит он с набитым картофелем ртом. «В школу».       «Что тебя удерживало?»       «Синдром самозванца, наверное. У меня формально нет для этого образования».       «Ты один из лучших танцоров, которых я когда—либо видел».       «Ты видел около трех».       «Это больше, чем видели дети, которых ты будешь учить».       «Меня больше волнуют родители. Они могут стоять и смотреть во время разминки, и половина из них — танцоры на пенсии. А что, если я сделаю гранд—плие, которое даже не будет деми—плие? Или они могут войти в середине посредственного арабеска, ну, ты понимаешь».       «Полностью».       «А что, если пройдут месяцы, и я не смогу научить их детей делать пируэт, не падая? Дети очень легко теряют равновесие, они растут непрерывно».       «Ничего такого не случится».       Чимин сжимает бедро, отпивая из стакана, а Чонгук не дергает ногой. Вчера у него снова начался нервный тик, который бывал у него на уроках литературы и во время празднования Нового года, и он не осознает, что делает это, пока его мышцы не устанут так сильно сокращаться.       «Если это так тебя тревожит, почему ты согласился?»       «Чтобы мой отец забыл о татуировке».       «Сработало?»       «Разве ты не слышишь, как он насвистывает?»

***

      Несколько часов спустя он понимает, что Хён насвистывает песню, которая звучала во время поцелуя. Он подключает Shazam и воспроизводит свист, скрестив пальцы с надеждой, что приложение терпимо относится к такой изобретательности. Телефон обрабатывает и думает. Через некоторое время приложение сообщает ему что—то о комаре, беспокоящем кого—то во время поедания буррито, и Чонгук решает, что не все должно быть знаком.

***

      «Что ты имел ввиду? Когда сказал то вчера вечером?»       «Под словом “придурок”?»       «Нет, под “буклет с инструкциями”».       «Когда?»       «Когда Нам предложил по очереди описывать того, кто сидит слева».       «Понятия не имею», — отвечает Чимин страницам своей книги, но Чонгук мог бы поклясться, что между его лбом и обложкой нет большой разницы в цвете. Шляпа Холдена Колфилда приветствует его из—под заголовка. Он знает этот роман, это единственное произведение, которое он почти полностью прочитал на японском. «Я уже говорил, что описание “Малибу” мне не подходит».       «Так это был комплимент?».       «Конечно, нет».       «Это слишком конкретно, чтобы не быть ни оскорблением, ни комплиментом».       «Ты же понял», — Чимин улыбается глазами, и Чонгук фыркает. «Это же я сказал тебе сесть справа от меня».

***

      Неважно, сколько лет он это слышит и насколько он близок с этим человеком. Друг, родственник или знакомый, когда кто—то объявляет, что уходит на военную службу, у Чонгука стучат зубы. Все из—за папы. Он никогда не говорил ничего плохого о своем взводе, но и ничего хорошего тоже. Он вообще никогда ничего не рассказывал. Все мужчины вокруг него делились достаточно забавными историями, чтобы скрасить изоляцию. Издевательства, отсутствие близости — со всем этим можно бороться. «А как насчет одиночества?», иногда спрашивал он. «Ничего подобного, парень, ты окружен людьми со всех сторон». Ох. Это еще хуже. Джин обнимает плечи Нама гипсом, а плечи Юнги — надкусанным яблоком. Их тела отбрасывают на землю тень в виде трезубца, пока они молча ждут ответа остальных. Через месяц они уезжают на тренировки, а через два — на базу. Хосок веточкой рисует домик между кроссовками.       «Думаю, мне тоже не стоит откладывать это надолго», — вздыхает он. «Мне скоро двадцать три».       Чимин что—то печатает на своем телефоне и через несколько секунд синтезатор воспроизводит диалог, который никто не знает, как начать. Он двигает бедрами в центре круга, не торопясь, со свободой парня, который никогда не выставлял себя на посмешище своим телом. Он похож на звезду. Никто не знает, кино или музыки, но когда он кружится, его волосы танцуют вместе с ним, белые в лунном свете. Хосок встает рядом с ним, и Тэ присоединяется, вот они уже танцуют с закрытыми глазами. И, к удивлению Чонгука, Юнги оказывается следующим. За ними приятно наблюдать, даже если одни посвящают свой танец небу, а другие — земле. Припев — это сигнал для Нама, чтобы заполнить пробелы, оставленные его друзьями, и Джин вскакивает, отталкивая все, что попадается ему на пути. Никто из них не знает слов, но все они поют в унисон песню «do you believe in life after love», которая, кажется, была написана для того, чтобы ее кричали на поляне между горами Кореи. Чимин смотрит на Чонгука: он остался один. Чонгук не танцует перед людьми, но Чимин рисует в воздухе круги мизинцем, полным колец, и следующее, что Чонгук замечает — две руки на его плечах, прижатые к чужим колени, и две маленькие морщинки на лице. Кто—то имитирует голос Шер, кто—то — ударные, и они всемером прижимаются лбами и подпрыгивают. Кто знает, есть ли жизнь после любви. Он ничего не знает, ни о том, ни об этом.

***

      Что он действительно умеет делать, так это подражать. И от Чимина он узнал, что в языке флирта есть место всему. От легкого прикосновения к талии, чтобы подвинуть кого—то, до едва заметного вздергивания брови. Что с помощью голоса можно отправиться на охоту или быть спасенным. Что иногда прекращение прикосновений эффективнее языка. И что это весело, потому что дело не в манипулировании, а в использовании себя в качестве моста к другому человеку. Чонгук пробует это сделать. Он ходит без рубашки, разговаривает с ним тихим голосом. Он поправляет этикетку, которая торчит из футболки Чимина, и подсчитывает шишки на затылке. Результаты интересные. Он обнаружил, что Чимин не ревнивый, поэтому он не против, что Чонгук массирует шеи другим. Но он становится более настойчивым, когда чувствует, что его не слышат. И он снова играет, когда Чонгук попадает в ловушку, глядя на его губы. И он рычит, когда Чонгук рисует солнышки на его животе во время сна, и позволяет ему заснуть с рукой под пупком. На каждое испытание нужно время. Проблема в том, что время на исходе.

***

      «И это тоже».       Он указывает мизинцем на маленький уголок картонной коробки. Он никогда не понимал, какой вкус у жвачки со вкусом «баблгам», но это единственная жвачка, которую жует Чимин. Ему не нравятся продуты, имитирующие натуральные вкусы. Ему нравится клубника, мята и арбуз, но не клубничная, мятная или арбузная жвачка. Продавец кладет розовую упаковку рядом с его дыней на прилавке, и Чонгук расплачивается последними монетами, которые привез из Пусана.

***

      Нет, сложность испытания не в том, что живешь со своим противником. Проблема в том, что быть таким чувственным — все равно, что иметь пять щелей в крыше и только одно ведро, чтобы собирать капли. Первое, через что просачивается Чимин: зрение. В большой компании или в уединении кладовой. Даже при ужасном голубоватом свете в туалетах некоторых пабов. Неизбежный, очевидный. И составить рейтинг легко: его задница всегда на первом месте. Пропорциональная, круглая, готовая разместиться на любом бедре и получить любой шлепок. Но этим утром Чонгук поднимается наверх, чтобы разбудить его, и ударяется головой о второй ярус. Потому что, когда он разворачивает Чимина, на него смотрят два опухших глаза. Одно сплошное веко: от бровей до ресниц. Пухлый рот, две румяные щеки. И он хочет укусить их, чтобы узнать, похожи ли они по вкусу на дрожжи. Вторая течь образуется в слухе Чонгука с тем самым скулежом, который Чимин всегда распевает как колыбельную. Чонгук выходит из чердака, зажав уши руками, с твердым намерением купить новую маску для сна, взамен той, что Чимин потерял в Таиланде.

***

      «Они словно домашние животные, лежащие у дверей своих хозяев», — говорит он с той ясностью, которую не затмил алкоголь. Как же он сочувствует припаркованным на ночь машинам.

***

      «Я слышала, фильм был интересным», — улыбается мама, и Чонгук чувствует то же головокружение, что и от запаха майонеза. Рядом с ним Чимин перестает печатать в телефоне. «Ты также боялся, как в детстве?»       «Он определенно испугался».       «Я просто не ожидал такого финала».       Чимин кивает и продолжает печатать.

***

      Он замечает его парфюм повсюду. Либо Чонгук сходит с ума, либо Чимин выливает его на себя больше, чем раньше. Но он готов поклясться, что даже его подушка пахнет инжиром.

***

      Поэтому, к привычке ходить без рубашки после душа, Чонгук добавляет еще один нюанс — он больше не вытирается.

***

джин—хён @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:22] : я ждал только тебя, чтобы сказать кое—что юнги—хён @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:22] : канеш, что там тэХЁН @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : у меня еще остался алкоголь с последнего барбекю джин—хён @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : время? тэХЁН @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : но мы должны попрощаться как следует тэХЁН @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : [Стикер] чимини @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : наши уйдут как обычно хана деревня [17:24] : я уезжаю завтра утром хана деревня [17:24] : буду одна до вечера сегодня (/ε＼*) чимини @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : приходи около 8 Я @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:24] : счастливого пути! хоби хён @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:25] : ?? Я @ Храм Джина 🪵🪓🧎🏻 [17:25] : сорян Я [17:25] : счастливого пути ヾ(＾⊆＾)

***

      Он уверен, что это те самые шорты, которые Чимин положил в пакет для пожертвования, как только прибыл в бухту. Те самые, которые выглядят настолько обтягивающими, что кажутся нарисованными на теле. Но теперь он ходит в них по дому, поднимается в них по лестнице, наклоняется, чтобы положить салфетки на стол, и поднимает носки с пола в позе йоги. И Чонгук снова их выбрасывает, потому что заметил, что, когда Чимин их снимает, на его бедре остается отпечаток от шва, а такая теснота не может быть полезна для здоровья.

***

      Чонгук и не подозревал, что у Хосока есть сестра. Он думает, что знает о каждом все самое основное: что Тэ видится со своими двоюродными братьями и сестрами чаще, чем с родителями, что у Юнги и Джина есть одинаковая родинка на икре, что Нам знает то, чего не знает никто другой, но не знает того, что знают все. Но он смотрит на Хосока, пока тот рассказывает историю, как его сестру унесло волной на плечи незнакомца, и приходит к выводу, что он почти ничего не может сказать о его жизни. Кроме сухих фактов, что он живет в квартире в трех кварталах от Чимина и что он раскладывает ручки на столе параллельно друг другу. Чонгук знает, что он ничего не скрывает, просто очень мало показывает. Но то, что он показывает, является подлинным.       Это когда он снимает кепку, чтобы защитить Чонгука от полуденного солнца, и когда он делится с Тэ остатками своих водорослей. А еще когда он достигает пика опьянения и его коммуникативные навыки идут вразрез с остальными, и внезапно это становится похоже на то, как если бы ты выключил караоке и ушел из комнаты, оставив остальных петь в одиночестве. Он никогда не встречал никого, кто бы так возводил барьеры именно тогда, когда все остальные начинают их опускать. Такой заметный и такой недосягаемый. Прямо как знак Голливуда на той горе в Штатах. И, возможно, именно эта непроницаемость заставляет Чонгука доверять ему. Это превращает объятия Хосока в бункер с кладовой, полной запасов консервов на год вперед. Он готов принять Чонгука, даже если начнется война. Хосок заливается самым быстрым смехом в мире, и Чонгук отмахивается от мысли о наличии у него каких—либо комплексов. Его решение быть таким довольно простое: все, что он дает, предназначено для других, поэтому он не хочет остаться ни с чем.

***

      «Ты что, брызгал духами мою кровать?»       «Зачем мне это делать?» И Чимин прячет улыбку за своим стаканом воды. Он всегда пьет один между напитками.       Чонгук делает два шага и загоняет его в угол под шкафом со стаканами. Затем он неторопливо открывает дверцу над их головами и делает вид, что ищет замену тому стакану, который разбил Нам. Они оба знают, что пластиковые лежат на холодильнике, но никто из них не прерывает диалог, который ведут их джинсы. За пределами кухни остальные играют в игру, угадывая, какое слово пытается сказать их партнер одними губами, и кто—то жалуется на скудную дикцию Юнги. Радиоведущий переходит к сегменту международной музыки. Это радиоканал, который Хосок защищает каждый раз, когда кто—то пытается его переключить. Он говорит, что использует его для своих занятий по импровизации. Чонгук протягивает руку и движением, которое на несколько секунд сближает их торсы, хватает упаковку бамбуковых соломинок. Никто их не просил принести, но ему вдруг кажется, что это лучшая идея, которая пришла ему в голову за всю ночь. Вторая такая идея — положить Чимина на стол и полюбоваться видом.       «Тэ шепчет! Тэ, ты жульничаешь!».       «Ты за кого меня принимаешь?»       «Я слышу тебя с дивана».       «Это ветер».       «Ветер не разговаривает».       «Разговаривает, если ты влюблен».       Гостиная встречает их ритмом первых нот польки; Джин, сидящий на подлокотнике дивана, кивает в такт, больше воодушевленный сном, чем радостью. На ковре блестят банки с энергетиками и маленькие бутылочки с джаггером, которые Чимин стащил из последнего отеля в Таиланде. На этот раз уборка дома не займет у них много времени. Тэ подползает к ним на коленях и поднимает блокнот. Когда он поворачивает его влево, Чонгук видит глаз, разделенный надвое. Когда он поворачивает его вправо, он видит воздушного змея. Ему больше всего нравятся его ногти. Удлиненные, как у японцев. Тэ машет иллюстрацией в сторону Чимина.       «Где ты хочешь, чтобы я его повесил?»       «У себя дома».       Юнги и Нам читают рэп в ритме бачаты, а остальные танцуют парами. И когда у Чимина наворачиваются слезы из—за комментария о том, что в этом году никто не пришлет ему домашнюю еду во время экзаменов, Чонгук решает, что пора расходиться. Занавеска из бисера охлаждает объятия и создает ореол вокруг уходящих. Чонгук смотрит на спину Чимина в дверном проеме, когда тот закрывает дверь от комаров, кружащих вокруг фонаря на крыльце. Он может приготовить для него. Он хорошо готовит. Он делает это лучше, чем сам Чимин, или Тэ, или Нам. Он приготовит для Чимина бобовые и хлопья и обратит внимание на все те вещи, которые ему обычно безразличны. Он не следит за уровнем железа в крови, хотя он у него низкий. Прежде чем отвернуться, он целует Чимина в затылок. Он не думал о том, каково будет Чимину в течение полутора лет общаться в пустом чате. Он не в состоянии его утешить, но он точно может его отвлечь. Запах лака для дерева смешивается с запахом шампуня, когда Чонгук зарывается носом ему за ухо, и Чимин извивается в импровизированном пируэте. Чонгук вздыхает, когда Чимин запрыгивает ему на бедро. Так вот какая на вкус жвачка со вкусом «баблгам». У него осталось только одно чувство, которое еще не полностью освоено. И вот оно испаряется на столе, куда через несколько часов поставят овсянку и кофе. Забавно, что у него возникают вопросы, в которых совсем никакой пользы. Например, с какой целью он трется об парня. Или сколько его друзей хоть раз смотрели гей—порно, и сколько из них дрочили, представляя, как мужчина делает им минет через одну из тех дырок в стене. Сколько из них перестали бы с ним общаться, если бы узнали, что он кончил на руку сыну своего отчима? Того, кто сейчас смотрит на него, прикусив губу. Он редко вспоминает, что Чимин — мужчина. Он едва помнит, что он человек.       «Кровать», — бормочет он, и Чонгук моргает. Чимин попросил о чем—то. Наконец—то. Запястья прижаты к столешнице, руки идеально раскинуты по сторонам. Он похож на тот большой знаменитый памятник в Бразилии.       «Спать?» Столица, Бразилиа. Тропический климат, пятая по величине и населению страна в мире.       «Нет».       Он едва замечает боль в легких от тяжести, пока переступает порог чердака. По—прежнему держа Чимина в объятиях, он захлопывает дверь и прижимает его к дверной ручке. Трудно определить, этот стон от удовольствия или боли. Иногда он не может определить это по своему собственному телу. «Кровать», слышит он снова. И одежда разлетается в разные стороны, как фейерверки, и все пахнет слюной. Основание кровати со скрипом прогибается под коленями обоих. Чимин лежит лицом вниз; Чонгук сидит на икрах Чимина, скользя пальцем по дороге между двумя горами. Он боится сжать и повредить кожу, которая приподнимается навстречу его ладони. Она похожа на нераспечатанный пакет глины.       «Ты знаешь, как меня подготовить?» — раздается приглушенный подушкой голос. Чонгук колеблется от выбора слов. Подготовить его.       «Конечно», ̶ и он проводит языком от уха до плеча и от плеча до уха. «Вот так?»       «Я имею в виду — пальцами».       «А». Массаж. Он тоже это умеет. «Я это делаю тоже неплохо. Вроде».       «Чонгук—а», — Чимин смеется через нос и шлепает себя по заднице. Чонгук приподнимает бровь. «Внутри».              Руки замирают в круговом движении.       Пальцы. Внутри.       А?       Он не видел такого в порно. По крайней мере, в том немногом, к чему у него есть доступ. Разве оно не растягивается само по себе? Актеры, казалось, принимали все без каких—либо препятствий. Или это особая потребность Чимина? Потому что он не знает, хочет ли он этого. По какой—то неизвестной причине он считает более интимным засунуть туда палец, чем свой член. Может быть, потому что последний сам по себе: он не переставал с прошлой недели ставить его в компрометирующее положение. Пока мыл посуду, пока смотрел фильм с Хёном в гостиной, пока покупал зубную пасту в продуктовом магазине. В самые неожиданные моменты этот ублюдок решает вспомнить о Чимине и просыпается, чтобы позвать его. Но пальцы? Те, которые он потом кладет в рот, чтобы погрызть ногти, или которыми он делит кексы пополам. Гигиенично ли это все, даже с самым чистым человеком, которого он знает? Его тело напрягается в ответ. Он не знает, не знает, не знает. Это Чимин. Можно сказать, что к этому моменту все его жидкости застряли где—то в его теле. Но все же.       «Ты хочешь остановиться?»       «Нет». Он не знает, как выразить словами, что с ним не так. Он чувствует себя нелепо. И виноватым из—за того, что хочет пропустить этап, на котором партнер должен получать удовольствие от ночи хотя бы не меньше, чем он сам. Стоит ли ему немного себя заставить? «Нет, я просто не...»       «Мы можем делать все, что ты хочешь».       «Я просто не знаю, как сделать вообще все». Чонгук трет веки. Он никогда не чувствовал себя так, как в последние несколько недель. Ему никогда не нравилось делиться своей близостью. Своим запахом, своим личным пространством, своими перепадами настроения или звуками, которые издает. Раньше он был совершенно счастлив оставаться на поверхности своего существования. Празднуя дни, когда соприкасались чистые простыни, чистая пижама и чистые волосы. Но оказывается, что ему нравится прикасаться и позволять прикасаться к себе. Этот крошечный зазор между шеей и подушкой. Пропитываться чужим потом, пачкать свою одежду спермой. Он и представить себе не мог, что все это может быть безопасным местом. Что эрекция не является причиной для смущения: ни когда она есть, ни когда она заметна. Он смотрит на Чимина, на выпуклость под его трусами, когда тот поворачивается, чтобы получше рассмотреть Чонгука. На этот раз Чонгук стыдится не того, что он хочет сделать, а того, чего он не знает, как сделать то, что хочет. Он боится, что не сможет контролировать силу и причинит ему боль, или что будет делать это так медленно, что ему станет скучно. Он уже прикасался к нему. Ему знаком баланс твердости и мягкости, но он не может найти больше знакомой территории.       «Что тебя беспокоит?»       «Ну, а что, если тебе не понравится то, что я сделаю».       «Но мне уже нравится то, что ты делаешь».       «Целовать твою шею. Твой рот, если повезет».       «Ты хорошо целуешься, да». Чонгук цокает языком. «Но если хочешь сделать что—то большее, просто попробуй. Ты можешь прикасаться ко мне, прикасаться к себе. Ты можешь…смотреть, как я это делаю, если ты не в настроении? Мы можем просто лечь спать. Что угодно. Мне все это нравится».       «Ладно», — бормочет он. «А что, если мне это не понравится?»       «Куки». Он не помнит, почему ему не нравилось это прозвище. Звучит хорошо, и когда Чимин это произносит, его губы складываются так, что кажутся толще. Чимин садится и обхватывает его за щеки, а Чонгук вздыхает, готовый поверить во все, что тот ему скажет. «Это может случиться». И он улыбается, произнося это.       «И что тогда?»       «Тогда ты остановишься». А как насчет тебя, хочет спросить он. Ты бы пошел к мороженщику, чтобы облегчить разочарование? Он хорошо тебя успокоит? «Я большой мальчик, я могу довести дело до конца самостоятельно».       «Ты выиграл со мной в лотерею».       «Ты бы надулся на меня, если бы мне нужно было остановиться?»       «Нет».       «Мне остановиться?».       «Да».       «Отлично. В этом доме так много свободы». И Чимин расслаблено откидывается на спинку кровати. Руки за головой, волосы на глазах. «Ты хочешь уйти?»       Он не знает, нужно ли ему уйти через пять минут, но вопрос Чимина задан в настоящем времени. И сексуальность — это не просто, но, может быть, зато иногда жизнь может быть простой.       «Нет».       «Хочешь научиться?»       «Да».       Чимин смотрит на него сквозь челку.       «Со мной?»       К черту вызов. Он хочет проиграть.       «Да».       Он проиграл, он проиграл.       Равновесие нарушается, когда Чимин оказывается сверху. И за те секунды, что он тратит на то, чтобы освободить Чонгука от нижнего белья, Чонгук понимает, что с ракурса между его бедрами Чимин не может быть привлекательным. Но Чимин смотрит на него, и смотрит на него, и продолжает смотреть на него. И пока Чонгук пытается сосчитать его ресницы, рот Чимина обхватывает его губами. Вздох, рев. Чонгук дергает его за волосы. Он собирается сказать ему, что всему есть предел; что, возможно, знания действительно имеют свое место. Но рука Чонгука снова опускает эту голову вниз, и губы Чимина снова обхватывают его, влажные и теплые, медленные, как мед, пока не касаются кулака, сжатого у основания члена. И в течение нескольких минут слышен только звук скользящей слюны и одобрительный аккорд, издаваемый одним и повторяемый другим. Пара ямочек на щеках, хриплый стон, спина, которая то выгибается, то сгибается, чтобы оценить реакцию Чонгука. И этого достаточно, чтобы он захотел навсегда остаться в плену этого рта, который сжимается и расслабляется туда—сюда. Красиво — только и может сказать он. Он хочет кончать туда каждый день и каждую ночь. Он не хочет, чтобы другие губы двигались вверх и вниз, он хочет лишь эти. Опухшие и отекшие. Он хочет взрыва после этого. Он хочет чувствовать, что вот—вот сломает свои коренные зубы от того, как сильно их сжимает, чтобы на несколько секунд отключиться. Он хочет неловкую пробежку в душ, и чтобы Чимин извивался под водой в урагане рук и мыла. Он хочет, чтобы ногти впились ему в спину. И минет, и пальцы в волосах. И мертвый груз снова прижимает его кровати.       «Чимин», — шепчет он посреди ночи. ̶ «Был ли ты...» Имеет ли он вообще право спрашивать об этом? Он прочищает горло, пока простыня лениво движется рядом с ним. «Был ли ты с кем—то другим в эти дни? Я имею в виду. Ну, знаешь… Вот так».       Молчание затягивается, он пересчитывает доски верхнего яруса. Восемь.       «Ладно, Куки».

***

      Дымоход был заколочен с тех пор, как Чонгук впервые ступил в дом, потому что осенью летучие мыши гнездятся, а весной тающий снег деформирует деревянный пол. Но Хён говорит, что хочет снова открыть его. Может быть, тогда они захотят провести здесь и зиму.

***

      «Я съезжу к тебе как—нибудь».       Чимин отрывает взгляд от айпада и скрещивает ноги под планшетом. Чонгуку всегда нравились его бедра, даже когда ему не нравились бедра ни у кого другого.       «Но по выходным в кафе больше всего народу».       «Если я пообещаю принести тебе домашнюю еду, твой отец заставит меня поехать».              Чимин кивает, но не улыбается. Чонгук тоже не улыбается, и не знает почему.

***

      Хотя иногда он думает, что знает причину, в один из тех всплесков ясности, которые наступают у него только тогда, когда он находится в окружении множества людей.

***

      Он не понимает, что Чимин порезался, пока не видит светлую прядь за ухом, окрашенную в красный. Мама берет его руку, и Чимин в замешательстве моргает, когда две—пять капель окрашивают в красный его ногти на ногах. Чонгук подходит к нему сзади, прежде чем его ноги подкашиваются. Чимин выглядит спящим, когда он укладывает его на кровать, и остается в том же положении, когда Чонгук возвращается в комнату с аптечкой. На разделочной доске засохшая кровь похожа на соевый соус.

***

      «Я дома, зачем ты мне звонишь?»       «Мне не хочется спускаться», — отвечает экран. — «Принеси мне печенье».       «Я спал».       «От этого дивана у тебя всегда затекает шея».       «Я вешаю трубку».       «Ты съел печенье, да?»       «Да».       «Тогда назови пять своих любимых безалкогольных напитков». Чонгук вешает трубку. Через несколько секунд телефон снова вибрирует. Когда он отвечает, в поле зрения появляется нос Чимина. «Не верю, что у тебя все еще кружится голова». «Давай посмотрим, прав ли ты. Лимонад, холодная вода, черный чай, апельсиновый сок, вода комнатной температуры».       «Ты дважды сказал “вода”».       «Из-за температуры это разные напитки».       Чимин все правильно понял, но Чонгук не собирается этого признавать. Ему интересно, учитывается ли слюна других людей или это должны быть жидкости, которые можно заказать в баре.       «У тебя в носу козявка»       «Чушь собачья, я проверил, прежде чем звонить. У тебя красное лицо».       «Чушь собачья».

***

      Пять засосов, бегущих по его позвоночнику, похожи на фазы луны. Довольный Чонгук натягивает обратно футболку на Чимина, когда они слышат голос Тэ, зовущий их снаружи.

***

      Машина визжит, и мама цокает языком, когда Чимин в третий раз пытается ее завести. Потому что машина дурно пахнет и потому что в фильмах двигатели очень легко взрываются, и кто знает, вдруг этот старый двигатель даст искру и подожжет бензобак или что-то еще. У мамы нет желания иметь дело ни с похоронами, ни с горящим садом. И в этом нет особого порядка предпочтений.       «Машины просто так не взрываются», — отвечает Хён, вытирая металлический стержень скомканным носовым платком. Мама бормочет что-то вроде «теперь он механик», и исчезает, резко взмахнув хвостиком. «С маслом все в порядке».       «Я проверяю все каждые пару месяцев. Антифриз, мыло, фильтры — все, что на виду. Это что-то внутри. Форсунки. Я не знаю».       От удара Чимина по рулю раздается стон гудка. Машина не новая, далеко не новая, но он не ожидал, что ему понадобится ремонт через год после покупки — и тем более летом, в сорока милях от ближайшей мастерской, за месяц до возвращения в университет. Чонгук вытирает пот с носа, чтобы отвлечься от нервного тика, охватившего его руки. Чимин уезжает в Сеул через пять дней. Может быть, теперь это будет через семь. Через десять.       «Думаю, я знаю, чего хочу на свой день рождения». Чимин хлопает дверью, выходя из машины, и еще раз, когда входит в дом. «Зачем мне кроссовки Air Force, которые подходят ко всему?», — кричит он в окно чердака.

***

«ОСТОРОЖНО.

СОБАКА

ЛИЖЕТ».

      Один за другим они просовывают свои семь голов в отверстия в решетке забора, чтобы проверить это. Их кожа блестит на солнце, когда они со смехом уходят в сторону долины.

***

      Сидя за столом в гостиной, он смотрит на него сквозь пальцы. Фрукт, который Чонгук ест только тогда, когда у него заканчиваются хлопья. Это один из бананов, которые Хён покупает в международном отделе субботнего рынка, с синими наклейками. Вкуснее корейских, но меньше по размеру. Канарские острова. Он не знает, на каком континенте они находятся. Но он вспоминает название цветка, на который они похожи, когда начинает снимать кожуру. Прошлой осенью Хён научил его выращивать антуриумы. А Чонгук погубил их три недели спустя, забыв на улице в дождливый день. Мама уносит вещи наверх, а Чонгук продолжает смотреть на этот бежевый кончик. И он слегка обнимает его губами. Затем трогает языком. И осторожно, чтобы не поцарапать его зубами, скользит им внутрь своего рта, пока банан не коснется нёба. Удерживать его подальше от нёбного язычка несложно. Неприятно только обхватывать его губами. Чувствовать, как язык оказывается в ловушке. Он пытается пошевелить им, но мышцы горла напрягаются. Чонгук вдыхает через нос. Он не понимает довольных звуков Чимина, когда тот делает это с его членом. Ему не нравится эта возможность подавиться. Нижнее белье натягивается, когда он вспоминает, как вчера они были вместе в душе. И розовые круги на коленях Чимина после этого. Мама заходит на кухню, и Чонгук резко откусывает кусок мякоти в неожиданности, кашле, приветствии. Банан застревает между языком и нёбом. Мама вытаскивает из его рта то, что ей удается поймать пальцами. Затем она называет его идиотом.

***

      «Я не должен был тебе говорить».       «Я так и знал».       «Просто забудь», — просит Чимин. Но Чонгук сжимает зубную щетку с круглыми, как монеты, глазами.       «Когда?»       «Давным-давно».       «Сколько раз?»       «Ни разу, потому что нам помешали». Чимин садится и пьет из стакана с водой на тумбочке. «Возвращайся в постель».       «Кто это начал?»       «Да ладно, Куки, какая разница. Он подошел ближе, а я не отстранился, или я подошел ближе, а он не отстранился. Мы были пьяны. Не знаю».       «И как все прошло?»       «Я столкнул его с дивана, когда Нам почти поймал нас, мы посмеялись и больше никогда об этом не говорили».       «И ты не хотел повторить?»       «Конечно, нет. Потому что это ничего не значило. Он никогда не говорил мне, что ему хоть немного любопытно или что он хочет попробовать».       Чонгук яростно трет зубы щеткой. Ему трудно поверить, что кто-то мог оставить такое позади. Воспоминание о тех теплых руках, обо всех этих серебряных браслетах, ласкающих самые уязвимые места. Ощущение, что ты вот-вот пописаешь на людях или в постели. Он никогда не хотел возвращаться к источнику своих оргазмов, пока не начал испытывать их с Чимином, и он не думает, что Юнги чем-то отличается. После двух полосканий он выключает свет и забирается на кровать. Они чередуются. По четным дням они спят на нижней, а по нечетным — на его. Один палец рисует полумесяц вокруг пупка Чонгука.       «Он будет ждать этого вечно». Палец прекращает рисовать. «Ты — его вечное незаконченное дело».       «О, да. Потому что он влюблен в меня».       «Думаю, да».       «Ты ревнуешь?»       «Нет». Да. А еще к мороженщику и к твоим друзьям в Сеуле. К твоему отцу, который раньше меня узнал, что ты гей. К Хоби, который живет рядом с тобой. К Наму, который выше меня, к Тэ, который красивее. «Это что-то изменит?»       «С тобой? Нет».       «А с ними?»       «С ними?»       «С ним».       «Нет».       Чонгук кивает, одновременно испытывая дискомфорт и удовлетворение. Он благодарен за то, что у него есть открытое поле, где он может бегать в своем безумии, но рад, что оно ограничено забором вдалеке, предупреждающим его о том, где находится обрыв. Чимин устраивается в своей нише у стены. Ему нравится спать в углу, потому что так он чувствует себя защищенным. Чонгук предпочитает край, на случай, если ему нужно будет уйти. Одним ловким движением он поворачивается и заключает Чимина в клетку из своего тела. Он уже несколько дней старается услышать определенный звук — не звук, который он услышал во время первого оргазма Чимина, которого он добился сам, без всякой помощи, когда понял, что если ему и нравилось молчание Чимина, то только потому, что он не слышал его стонов. А звук предпоследнего момента между ними. Язык скользит от шеи к ключицам, а от ключиц к слову на ребрах. Он обводит буквы одну за другой. N, E, V, E, робкий скулеж в изгибе R, M, I, сокращение бедер, N, D. И подуть на всю эту слюнявую дорожку, чтобы она из горячей превратилась в холодную.       «У тебя было что-нибудь с кем-нибудь еще, кого я знаю?»       «Нет, Чонгук», ̶ вокруг темнота, но он слышит его улыбку. «Я не трахался с Тэмином. Не то чтобы тебя это касалось, но он натурал».       «Я не называл его имени».       «Я слышу твои мысли отсюда».       «Да? Что еще ты слышишь?»       «Ты боишься стать вторым Юнги».       Язык втягивается в глотку, и Чонгук снова опирается на локти. Или очередной забавной историей, которую можно рассказать еще кому-то, — проносится в его мыслях. Может быть. Но если он для Чимина – не это, то что еще может быть?       «Я не знаю». Это самый честный ответ, который он может дать. У него нет аргументов, чтобы опровергнуть слова Чимина, потому что он сам не знает себя уже несколько недель. И не знает, что думает о нем Чимин или что он думает о Чимине. Как странно вспоминать время, когда он не боялся таких ответов. Когда ему не нужно было разрешение, чтобы открыть определенные двери, потому что любопытство не было опасным, оно просто предлагало и предлагало. А Чонгук брал и брал. Теперь он боится лизнуть ниже пупка. «Я больше не знаю, что мое, а что чужое. Я даже не знаю, в твоем ли я вкусе».       «В моем вкусе», — шепчет себе под нос Чимин.       «Я имею ввиду, что я совсем не похож на мороженщика».       Пальцы создают лунную дорожку к тазу Чонгука. К диагонали между бедром и пахом, которую Чимин так любит целовать. Короткая тропинка, которая всегда ведет в Рим.       «Мой тип — Кон Ю».       «Но у него стеклянный глаз».       «Перестань общаться с Джином, умоляю тебя».       Чонгук не должен возражать, но он и на него не похож, и Чонгук не думает, что его лицо сильно изменится со временем. Внезапно его начинает беспокоить такой большой нос и такие маленькие скулы. И даже, что оба его глаза здоровы. Он вздыхает, сдаваясь, потому что он бы перестал смотреть его фильмы, но ему понравился последний фильм про поезд.       «Я просто не понимаю, почему я тебе нравлюсь», — выпаливает Чонгук, и смех Чимина сдувает его челку.       «Кто сказал, что ты мне нравишься?»       «Ты, когда я вчера сменил тебе пластырь».       «О».       «А потом ты посмотрел на мой рот».       «Потому что ты показываешь все зубы, когда смеешься. Они красивые, твои зубы, но даже если бы это было не так, ты бы все равно так смеялся».       «Ты так думаешь?»       «Да, они почти все ровные».       Чонгук чувствует пузырьки в груди, и на секунду он даже слышит, как они лопаются, как в ванне: плик плик плик.       «Что еще?».       «Я не знаю. Ерунда».       «Говори», - требует он, с губами у уха Чимина.       «Только если потом что-нибудь мне ответишь».       «Угу».       «У меня есть типаж благодаря тебе», - бормочет он через некоторое время. «Ты был моим пробуждением. Моим буклетом с инструкциями».       И Чонгук хватает эти пальцы, чтобы они перестали его отвлекать. Он не хочет ехать в Рим. Он хочет приземлиться здесь, в бухте, между этими ногами и страницами карты Средиземья.       «Я был первым парнем, который тебе понравился?»       Чимин снова кивает, и Чонгук превращает свои брови в две маленькие волны. Пробуждение. А он тем временем застрял в самом длинном фильме в истории, на сиденье красной машины, в кинотеатре под открытым небом.       «Я более или менее подозревал это. Что мне нравятся мужчины. Особенно когда понял, что смотрю только на парней в порно. Это был сбивающий с толку период. Сбивающие с толку дрочки. У меня в рукаве было несколько оправданий, которые успокаивали меня, когда я давал волю чувствам. Знаешь, что я мог любоваться мужским телом из зависти. Что, может быть, я фантазировал о том, чтобы переспать с моим учителем истории искусств, просто потому, что хотел быть его любимым учеником».       «Так твоя способность переворачивать все с ног на голову существует уже давно».       «Но когда я встретил тебя, я больше не мог себя дурачить. Все встало на свои места. И против моей воли, потому что я не был в восторге от этой перспективы. Тогда только добавили в каталог музыкальное видео, в котором два парня целуются, и поставили возрастное ограничение, как на фильмы с насилием. Нападения были настолько обычным делом, даже в Итэвоне, что об этом даже не писали в новостях. Это не было волнительно, и уж точно не смешно. Надеюсь, ты понимаешь».       «Ужасно».       «И в глубине души ты это знал. Ты знал, что я гей, с тех пор, как четыре года назад я вошел в твою гостиную». Чонгук молчит. Тогда он не понял, что это было: догадка или беспокойство. Пока Чимин не уехал, а с ним и все эти вероятности. «Это были несколько месяцев, когда я заново учился говорить и слушать, и это очень злило. Ни о чем другом думать не получалось. Такое это было время. Прости, что я действовал тебе на нервы. Не думаю, что я пытался довести тебя до предела, просто пытался понять собственные. Ты не представляешь, как мне вскружило голову, когда я понял, что у меня их нет. Я даже позволял тебе победить, когда мы дрались, чтобы ты оказался сверху на мне».       «Ерунда».       «Ладно, может быть, только иногда. Дело в том, что если бы ты хотел трахнуть меня прямо там, я бы позволил». Под простынями Чимин делает из пальцев две маленькие ножки, которые возобновляют свое паломничество к животу Чонгука. И он шагает: раз, два, три, четыре. «Ты однажды немного потерся об меня, помнишь? Я так и не понял, было это на самом деле или мне приснилось».       «Нет».       «Это было не по-настоящему или я не выдумал?»       «Нет».       Чимин целует его ключицу, затем плечо. Чонгук скрывает свою эрекцию, сгибая одно колено.       «Я дрочил целый месяц, просто думая об этом. Пока, в конце концов, не сдался».       «Два года назад».       «Это было просто невозможно. Даже если бы я решился».       «Что ты имеешь в виду?»       «Папа, Хана, люди. Наша жизнь. Я был ребенком, я бы никогда не узнал, как с этим справиться. А я вырос, и университет дал мне шанс начать все сначала. Я наладил свои отношения. С тобой, с ребятами. Я знакомился с людьми в университете, проверял свою внешность и вкусы, пробовал то, чего не позволял себе из страха быть осмеянным. Я делал что-то и позволял людям делать что-то. Думаю, я доказал свое право занимать то место, которое занимаю».       Чонгук не знает, что чувствовать, когда слышит, как он говорит, что именно так он начал становиться уверенным и решительным Чимином, которым он является сейчас, и, по-видимому, не мог быть, пока не уедет. Чимин в меньших, но более концентрированных дозах. Менее веселый, но более счастливый.       Чимин скользит рукой по груди Чонгука и чувствует все, что в ней помещается. Чонгук подавляет стон, кровать взамен издает еще один. Не осознавая этого, он поворачивает бедро на несколько дюймов, чтобы облегчить Чимину доступ к последнему укромному уголку, который он хочет найти в эту ночь звезд-наклеек.       «Ты перестал быть фантазией, и вдруг, две недели назад, ты целуешь меня. Вот так вот. И мне снова шестнадцать».       «И кто же я теперь?»       «Головная боль».

***

      И «ах, этот негодяй», — тихо раздается в предрассветные часы.

***

      Прямоугольник начинает заполняться пастельными облаками. Странно. Он не ассоциирует эти формы ни с одной сделанной фотографией. По ту сторону двери кто-то звякает ключами, и Чонгук узнает синкопу Хёна. Он тот, кто издает больше всего звенящих звуков, потому что у него больше всего брелков: он продолжает вешать на ключи все те, что Чимин привозит ему из каждой новой страны. Коллекция амулетов из разных культур, чтобы чувствовать себя в безопасности в любой части мира. Отвлекшись, Чонгук поглаживает маленький желтый шарик, лежащий у его груди, и снова смотрит на поднос. В кадре Чимин смотрит в камеру с застенчивым выражением лица. А между его указательным и большим пальцами, сложенными в форме щипцов, в нескольких футах позади спящее лицо Чонгука, маленькое и несфокусированное. Когда он наклоняется над проявителем, в животе урчит его дневной перекус. Это новый бренд проявителя, и ему не нравится его запах. Он садится за стол, пытаясь определить, где находится место с фотографии. По полу из булыжников не скажешь, но по футболкам можно. Это было сделано за пределами сада Тэ, когда он уснул после того, как погнался за шестью сбежавшими гусями.       Он вздыхает, глядя на угольный оттенок, в который превратились серые тона. Он не знал, что Чимин сделал эту фотографию. И он не знает, почему улыбается. Она простая, плохо освещенная. Но если он подойдет ближе к ней, то сможет увидеть излишки бальзама для губ на переднем плане и шрам на правом веке. А если он сосредоточится, то даже сможет услышать пронзительный смех, с которым, как он уверен, Чимин положил камеру на место. Он знает это лучше, чем писк светофоров. Отвлекшись, он хрустит пальцами. Чонгук больше не знает, какой вид фотографии ему нравится. Гармоничный или неформальный, несовершенный или аккуратный. Черно-белый, цветной, разных размеров, в разных рамках. Он не знает, чего хочет добиться с помощью этого или своих видео. Показать что-то или сохранить это. Иногда его ошеломляют возможности, которые предлагает панель редактирования его мобильного телефона. Очевидная шутка становится тонкой, если в ней на семьдесят шесть миллисекунд меньше кадров. Он хочет быть очевидным или быть тонким. И если он не может решить это в одиночку, со своим айфоном, как он собирается потратить четыре года, деньги и время, заставляя всех ждать? Лист срывается с зажима, удерживающего его за спиной, и Чонгук спасает его шлепком. Это та самая фотография, на которой видны пломбы Хосока в дальних коренных зубах. Ему нравится эта фотография, потому что в этот час в бухте небо всегда розово-голубое. В этом нет никакой серьезности. Ему почти не приходится настраивать объектив, куда бы он ни направлял камеру. И он смотрит на все эти моменты, висящие вокруг него, и наконец понимает. Он не фотограф, он просто зритель. Ребенок, который коллекционирует то, что ему нравится; тот, кто плакал, когда его отец делал ремонт в ванной и не позволил ему оставить любимую плитку. И ему даже не всегда нравится то, что его окружает. Ему нравится только здесь. Где пахнет деревом и жасмином, и где есть время целоваться и быть поцелованным. Место настолько маленькое, что даже он кажется большим. В Пусане нет ничего подобного. И в Сеуле. Ты превратишься в краба, если будешь продолжать идти назад, ̶ сказал ему Чимин, когда Чонгук намекнул на это. Он приковывает взгляд к изгибу его подбородка на фотографии, который он вчера прикусил, чтобы заглушить стоны. И его рвет. На свою рубашку, на свои руки и на пластиковый поднос. И фотография снова белая, и больше нет ни подбородка, ни бальзама для губ, ни шрама. И он делает то, чего не делал уже давно. Он передергивает плечами.

***

      Больше всего в деревне ему нравится старик, который каждый день выгуливает свою кошку на поводке от двух ступенек своего дома до дороги, ведущей к шоссе. Иногда по утрам Чонгук идет к киоску за кукурузными хлопьями, чтобы посмотреть, как он проходит мимо, в своем берете и с улыбкой. И с кошкой на поводке.

***

      «Передержал? Все?» — говорит Хён.       «Когда я открыл камеру, пленка не была перемотана. Ничего страшного, там не было ничего интересного».       «Это звучит еще более странно».       «Может, ты не знаешь, пап, но он потерял свою искру».       Чонгук рычит на телевизор, чтобы не рычать на Чимина.       «Что это вообще значит?»       «Что у него закончились оправдания, чтобы не делать портфолио для поступления».       «Пососи мои яйца».       «Чонгу-ук», — протягивает мама.       «Это просьба?»       «Да, чтобы ты заткнулся».       «Я не могу сосать твои яйца с закрытым ртом».       «Уте-енок», — поет Хён.       Мама гладит Чимина по волосам, не обращая внимания на подмигивания и закатывания глаз, пока сосет кончик нитки, которой она будет зашивать футболки, порванные на руинах. Затем она просит Чимина вдеть нитку в иголку, потому что она хорошо видит только издалека. Чимин склоняет голову, как покорный кот, и Чонгук позволяет ноге дергаться. Раньше ему нравилось наблюдать за этим взаимодействием. Он не знает почему, но теперь это его тревожит.

***

      Откровение приходит к нему, когда он режет сельдерей на ужин. Папа, Хана, люди. Видит ли мама сына в Чимине?

***

      чимини [12:50] : [Аудио]       Я [12:52] : я не слушаю 2-минутное аудио       чимини [12:52] : ладно, ты не узнаешь, что мне приснилось о тебе прошлой ночью       Я [12:55] : врешь?????       Я [12:55] : скажи тэ, что в настоящей карбонаре нет сливок       чимини [12:55] : [Аудио]       Я [12:56] : с яйцами       чимини [12:56] : [Фото]       Я [12:56] : мама говорит, что можно добавить грибов       Я [12:56] : бля       чимини [12:57] : [Фото]       Я [12:57] : а что, если его дедушка тебя увидит       Я [12:57] : отправь еще       чимини [12:57] : [Фото]       Я [12:57] : еще       чимини [12:58] : [Фото]       чимини [12:58] : [Фото]       Я [12:58] : [Фото]       чимини [12:58] : 🤸🏻🕳️       Я [12:59] : [Фото]       чимини [12:59] : [Аудио]       Я [12:59] : я не могу пригласить сам себя       чимини [12:59] : я приглашаю тебя       Я [12:59] : я иду       чимини [12:59] : ок, принеси грибы

***

      Он рад, что Чимин забыл спросить его, почему он ему нравится, потому что Чонгук бы не знал, что ответить. Иногда это потому, что он самодостаточен, иногда потому, как Чимин нуждается в нем. Иногда дело в одежде, иногда — в коже. В поцелуях в волосы. В неровном отпечатке зубов на его гамбургере. В оскорблениях, в похвалах. В его манере разговаривать на публике и как он сосет его член. Или что одежда пахнет им, даже если она висит на стуле уже три дня.

***

      «Ты ужасен в этом»       «Ты правда не видишь?»       «Почему у нее три уха?»       «Это не ухо. Просто мой мизинец не достает»       Тень на стене открывает неясный рот в ритме «мяу-мяу». Чонгук не смотрит на стену. Он наблюдает, как Чимин делает «мяу-мяу». А затем он смотрит на свои пальцы, переплетенные в узел перед лампой на тумбочке. Он зевает, и форма на стене копирует его. Он все-таки видит кошку, если очень сильно прищурится. Одну из тех, у которой сплющенная мордочка. Ленивым движением он выключает свет, и животное исчезает. Печальное «мяу-мяу» щекочет ему ухо.

***

      Прошло много лет с тех пор, как ему снился этот кошмар. В одном из них мама ловит тунца, который его сожрал, и готовит его, пока Чонгук кричит из его желудка, что он горит. Сковорода вращается, и внезапно Чимин хватается за ручку. Один рывок, второй.       «Ты дрожишь».       Чонгук открывает глаза. Еще один рывок. И он боится, потому что проснулся в озере, в том небытии, в которое вода превращается ночью, и прилив качает его. Чонгук кашляет, переводя дыхание. Он горит, хотя его вытащили со сковороды. Со вторым вдохом белый шум масла сменяется ритмичным щелканьем языка. Это напоминает ему тот, который издавала мама, когда плакал ребенок его двоюродного брата. И вдруг он оказывается в объятиях Чимина, на чердаке, весь в поту и не понимает, о чем его спрашивают. Две слезинки пытаются скатиться ему в ухо. Он больше никогда не будет пить холодный кофе днем. Или, может, ему стоит перестать спать голым, почти в сентябре. Есть больше овощей на ужин, меньше смотреть аниме перед сном. Может, просто весь этот чертов мир собирается его покинуть. Чимин снимает верхнюю часть пижамы и вытирает его лицо.       «Не покидай меня».       «Я здесь».       «Не покидай».       «Я не покину».

***

      «Ну и, когда ты нас покидаешь?» — спрашивает Нам.       Чонгук больше всего любит длинные волосы за то, что они развеваются в воде, вяло, как медуза, и касаются его ушей. Чимин откашливается рядом с ним.       «В воскресенье».       Небо празднует, сыпля конфетти из капель на поле, полотенца на камнях и четыре тела, плавающие на поверхности. С берега Джин кричит, чтобы они возвращались. Они отдыхают после гонки к бую, как и каждый год перед тем, как иногородние начнут разъезжаться. Через два дня уезжает Хоби, чтобы продлить аренду квартиры, а через три — Чимин. На поезде, билет на который забронировал для него Хён. Чонгук открывает глаза, ныряет по направлению к берегу и вспоминает свой последний урок философии, когда пустота посмотрела на него в ответ. Однажды он прочитал, что озеро Лох-Несс может вместить все население мира, настолько оно глубокое и широкое. Его ноги набирают силу, чтобы плыть немного быстрее. И когда он снова ступает на берег, он смотрит на тот забор в воде из гигантских яблок. Их установили там за год до его приезда в деревню, потому что ребенок утонул, попав в течение. Многие люди считают озера просто огромными прудами со стоячей водой, но на них приходится двадцать четыре процента смертей в стране от утопления.       И он переводит взгляд с буйка на Юнги, который указывает на татуировку Чимина и говорит, что его отцу понравилось бы, если бы она была на корейском. Юнги был в отряде, который прочесывал местность в поисках мальчика, и также присутствовал, когда тело вытащили из воды два дня спустя. Он был его другом детства, и Чонгук думает, что когда Юнги шевелит губами у берега, это потому, что он разговаривает с ним. Он задается вопросом, снится ли ему этот день, хотя ему сейчас уже двадцать четыре. Может, поэтому он всегда сидит спиной к озеру и поэтому Чимин пообещал научиться плавать. Он хочет знать, чего ему стоило вернуться в тот уголок бухты и удалось ли ему заменить все плохое на все хорошее. Чонгук надевает солнцезащитные очки, чтобы незаметно проанализировать его лицо. Ему нравится, как Юнги моргает, когда кого-то слушает, и Чонгук понимает, что когда он моргает три раза, это значит, что он согласен, а когда он моргает один раз и медленно, это значит, что он не собирается вступать в разговор.

***

      Они сделали навес из полотенец и ближайших веток сосны, на которых есть их инициалы. Дождь не сильный, но скоро он пропитает ткань. Вдалеке радуга соединяет небо с тем местом, где девушки впервые появились почти месяц назад. Чонгук слушает разговоры своих друзей. Они спорят, будет ли когда-нибудь на колокольне колокол. Будут ли они вставать каждое утро в шесть часов и подниматься по семидесяти двум ступенькам башни, чтобы сидеть каждый день в пустой комнате до наступления сумерек. Джин клянется, что так и будет, потому что звонарь — добрый человек, который всегда улыбается, когда здоровается, и это должно означать, что он счастлив. Нам говорит, что если профессия не функциональна, она становится просто фамилией, а Юнги считает, что нет ничего плохого в том, что работа не является частью личности. Тэ замечает, что для того, чтобы быть звонарем, не нужен колокол, или даже чтобы уметь хорошо звонить, достаточно просто сказать: «Я звонарь». Язык Чонгука мотается по зубам, как пойманная в ловушку пчела. Они обещают друг другу еще одно лето и фотографии во время увольнительных в армии. Они говорят: «Увидимся». Чонгук целует Чимина, перепрыгнув последнюю лужу на грунтовой дороге, и Чимин сбивает с него кепку, когда обнимает его за шею. Они оставляют ее в грязи, перевернутой, пока она не превращается в миску с супом мисо.

***

      Каркас кровати качается от последнего толчка в руку Чимина, и Чонгук падает рядом с ним. Вчера он лежал на нем, и липкость была отвратительной. Они уберутся позже. Или нет. Его живот урчит во второй раз. Чонгук решил, что секс пахнет тайской едой, и, возможно, именно поэтому он всегда голоден через несколько минут после оргазма. Он улыбается подушке. Он не подозревал, что у секса так много нюансов, и что его зацепит не очевидная эйфория оргазма, а что-то более личное. Например, случайный удар локтем или нить слюны от члена ко рту. Та секунда, когда тело переходит из твердого состояния в жидкое. Когда Чимин облизывает старые следы от прыщей на плечах, и Чонгук больше не помнит, почему стеснялся их в старших классах. Или как они звучат, когда стонут; его собственные стоны – это постоянные вздохи, почти застенчивые и с оттенком удивления. Чимин молчит дольше, но когда он издает звук, это почти крик о помощи. Вот почему ему приходится прикрывать ему рот, как в фильмах.       Раскат грома звучит как авария на стройке, и Чонгук размышляет, что же такого предлагает ему секс сейчас, чего не предлагал раньше. Компанию или идентичность. Но какой смысл выяснять это за два дня до расставания. Даже если бы у них было еще двадцать дней в запасе. Он уже неделю создает эфемерную архитектуру из их жидкостей. Жемчужные арки на животе или спине посреди ночи, которые изменяют форму под силой гравитации. Его любимое место — это мостик из костей между затылком Чимина и его копчиком. И он до сих пор понятия не имеет, нравятся ли ему парни, девушки, или и те, и другие, или никто из них. Возможность быть с кем-то еще, любого пола, отталкивает его. Может, ему нравится только Чимин. Может, ему больше никто не понравится. Он знает, что расстояние смягчает страсти так же, как размывает объекты в реальном мире, он читал об этом в классике шотландской литературы, которую они изучали в девятом классе. И он знает, что Чимин возвращается в Сеул. Но сейчас единственное расстояние между ними — это расстояние от кожи к коже. Ему все равно, что говорит Вальтер Скотт, и ему все равно на университет. Его тело не может повторить все это. Как утомительно, как изнурительно.       «Куки, мне нужно в душ».       Чонгук собирается поднять мертвый вес своей руки, но он крепко держит ее вокруг бедра Чимина. Поэтому он не может встать. Поэтому, на этот раз, он позволяет белому следу высохнуть на его груди. Это такой личный парфюм, и их создание стоило так дорого, что он считает расточительством позволить ему исчезнуть в канализации. Указательный палец летит по ребрам и останавливается на абстрактной картине. Ему нравится прикасаться к ней, когда Чимин позволяет. Это – извращенная версия уроков рисования гуашью из его детства. Чонгук размышляет. Он мог бы облегчить страдания Чимина, вытерев все руками, но его нос улавливает запах тех мест, к которым он в последнее время так часто принюхивается. Ему нравится запах увлажняющего крема для тела, нагретых солнцем джинсов. Ему нравится случайно задевать подбородком другие места и заставлять матрас дрожать. И он хочет что-то сказать, о чем-то спросить, но член, прижатый к его щеке, ласкает его почти так же, как это делает Чимин, чтобы убаюкать, и этого, кажется, достаточно в качестве ответа.       Он не хочет смотреть на него. Он просто хочет придвинуть губы к этому красноватому куполу, стать туристом, осматривающим собор Флоренции. Италия, Европа. Что еще. Ни хрена не понятно. Язык робко касается основания и ползет вверх. Кожа на вкус как кожа, а не как фрукт. На мгновение никто из них не дышит. Мгновение спустя они оба начинают дышать. Чимин запутывает пальцы в волосах на затылке Чонгука, и вспышка молнии озаряет его кожу. Белую, покрытую мурашками. Теперь он понимает, что однажды сказал ему Чимин о том, как сильно ему нравится доставлять удовольствие своему партнеру. Это — подтверждение на всех уровнях. Чонгук начинает облизывать его, как мороженое. Медленно и быстро, вверх и вверх и еще раз вверх. И колени Чимина образуют долину, которая сжимается и разжимается, когда рот Чонгука поднимается выше. Горы рушатся в тот момент, когда он целует головку. Сначала целомудренно, затем, как будто они вернулись в тот день барбекю, на столешницу на кухне. С языком, обводящим головку по периметру.       Он улыбается при первом вздохе. Это несложно и не утомительно. Он вспоминает, как Чимин второй раз отсосал у него. На лестнице между вторым и третьим этажом, пока мама и Хён заканчивали игру в падук в гостиной. Он делал заметки по каждому из этих минетов, и к своему удивлению он обнаруживает, что ему не составляет труда имитировать хореографию шеи и рук. Это почти интуитивно понятно. Это — ритм и каденция, трек в стиле R&B с нотками оскорблений и битов.       «Детка», ̶ шепчет Чимин, и он звучит так же хрипло и разбито, как тот парень в сериале, который они смотрели вчера. Чонгук никогда не слышал его таким, почти как будто ему больно. Он чувствует, как лицо кипит от отсутствия всякой цензуры в звуках его рта. Может быть, он так шумит потому, что они в последний раз остаются наедине. Или потому что, — кто бы мог подумать, — он отлично сосет. Быть слабым местом в самообладании Чимина стало его любимым летним ощущением. Или всей жизни. Нет. Да. И он не смущен, и его не беспокоит этот горьковатый миндальный привкус на нёбе. Дождь шепчет что-то через занавеску, и когда Чонгук смотрит в окно, луна выглядит как полупустой бокал белого вина. И с тем же терпением, с которым он поднял своего покемона Мьюту до 100-го уровня, он снова загоняет его в ловушку и захватывает, и опускается, и снова опускается, и каждый раз немного глубже.

***

      «Ты заслоняешь свет».       Чонгук ложится обратно и трясет своей готовой рукой. Иногда Чимин красит ногти в черный цвет, поэтому сегодня Чонгук попросил покрасить и свои. Не потому, что ему особенно нравится эстетика, а потому, что после ужина ему захотелось попробовать себя в роли рокера. Он лежит, положив одну ногу на бедро, и время от времени, когда Чимин приближается к кутикуле, Чонгук дует ему на челку, чтобы он промахнулся. Кисть оставляет на ногтях прохладные следы. Когда их лбы соприкасаются, Чонгук смотрит на свои пальцы. Они выглядят довольно круто, даже несмотря на то, что он не носит колец.

***

      Хён пальцем проводит по рекам царапин между его лопатками, словно изучая карту. Внезапно он хватает его за подбородок, и Чонгук съеживается от прикосновения. Он боится, что может прочитать его, просто взглянув в глаза. Что он может видеть Чимина на спине или в галактике его шеи, что он может учуять слюну своего сына на его пупке. Может быть, он способен угадывать человека так же, как проявляет фотографии. Играя в интерпретацию пятен, как он учил его при свете красной лампочки.       «Ты предохраняешься?»       Чонгук пыхтит, нахмурив брови, как будто его ударили в живот.       «Хён — ши».       Он бы предпочел удар.       «Я просто хочу услышать, что ты ведешь себя ответственно. Я не скажу ни слова твоей матери».             Присев на корточки, Чонгук смотрит на кактус, который он помогает пересаживать, и завидует такому образу жизни. В скромном горшке, не имея большего раздражения, чем быть политым чьим-то потом лишь изредка. Неспособный слышать.       С покрасневшими ушами Чонгук весьма неопределенно кивает.       «Дай мне знать, если тебе что-то понадобится. Мне или Чимину. Мы поможем ответить на любые твои вопросы».       Хён передает ему лопату, и Чонгук берет ее, даже не взглянув. Не на все из них.

***

      И он не знает, происходит это из-за мороженного со вкусом хлеба, прилипшего к его зубам и делающего их чувствительными, или из-за того, что их дом в бухте самый высокий на склоне холма и первым предупреждает остальных жителей района о понижении температуры. Но он чувствует, что осень наступила рано. Вот почему он удивляется, видя, как у мамы проступил пот, открывая почтовый ящик. Телефон показывает двадцать семь градусов в тени, и все же стакан с холодным лимонадом неприятно держать в руке. Может быть, вчерашняя буря застряла у него в груди.

***

      Сначала он не понимает его. Вот почему Чонгук повторяет.       «Останься».       Чимин смотрит на него, указательный палец все еще указывает на футболку рядом с его лодыжкой. Когда Чонгук бросает ему футболку, тот сворачивает ее в трубочку. Последние двадцать минут он тщетно пытается убедить его, что это лучший способ упаковать в чемодан как можно больше одежды, но Чонгук снова и снова отвечает, также тщетно, что если цена, которую нужно заплатить, — это складки на всей одежде, то оно того не стоит.       «На эти выходные?»       «На все».       «В Пусане?»       «Здесь».       «Ты даже не представляешь, насколько подорожал бензин».       «Тогда не возвращайся».       Чимин смеется в нос.       «Конечно. К черту учебу».       «Ты сказал, что твой университет предлагает онлайн-обучение».       «Я не способен учиться дистанционно, мне нужна физическая нагрузка».       «Я могу помочь тебе с упражнениями».       «В чем смысл? Мне нравится моя жизнь там, атмосфера кампуса и мои друзья. Подай мне мои плавки. И школа, в которой меня только что повысили. Нет, синие».       Поезд отправляется завтра утром, а Чонгук весь день ходит в толстовке с капюшоном. Пытаясь избежать хаоса, в который Чимин превращает процесс сбора вещей, он ходил на прогулку по городу по привычным маршрутам. Он мог бы пройти их, не отрывая глаз от земли. Он три недели запоминал город, сам того не осознавая, запоминал его людей и собак, их акцент и часы работы магазинов. Он научился подстраиваться под его ритм и ценить паузы. И он никогда не понимал, как кто-то может жить в месте, где так не хватает трамплинов для новых начинаний. Здесь нет ни кинотеатра, ни игровых автоматов, и только один паб, который часто посещают люди маминого возраста. Встреча с другом обычно ограничивается просмотром неба. Но теперь он понимает. Эта мысль пришла ему в голову несколько дней назад, когда он шел по грязным тропинкам через лес и по всем этим улицам, которые были старше его и всех них. Это место, где можно переплести свои корни с соседскими. Чонгук смотрит на плавки в своих руках, которые скорее черные, чем синие.       «Ты мог бы открыть здесь школу».       «Ты о чем?»       «Учитель керамики умер. Они не знают, что делать с занятиями или аудиторией».       «И ты неожиданно встретил здесь много людей, интересующихся современным танцем».       «А ты их спрашивал?»       «Ладно, что с тобой?»       «Со мной все в порядке».       «Если бы я не знал тебя, а ты не знал меня, я бы подумал, что ты хочешь, чтобы я жил здесь».       «Разве это такая безумная идея? Это был твой дом много лет».       «Вот почему я знаю, что для меня здесь нет ничего подходящего».       «Ничего? У тебя есть друзья, соседи, которые могут поливать твои растения, если ты уедешь в путешествие, дом, за который тебе не нужно платить. Дешевая жизнь». Чимин кивает. Но это короткий, отсутствующий жест. Когда он заканчивает сматывать шнур для зарядки, он кладет планшет в чехол, а чехол в карман сумки. «Разве ты не хотел собаку? Тебе не разрешат завести ее в твоей сеульской квартире».       «Мне разрешили завести кошку».       «И работа. Я видел, что ищут людей в супермаркет».       «Я уже прошел это, Чонгук. Я уже выгуливал двенадцать собак в районе и мыл лестницы в домах на площади. Я даже пару месяцев выставлял себя дураком, пытаясь помочь на ферме Кимов». Молния издает пронзительный звук, когда Чимин расстегивает ее одним движением. «Для меня здесь нет ничего интересного. Я понял это в тот день, когда мой отец рассказал о Пусане».       «Все в порядке, тебе не нужно работать. Я могу работать».       «Угу, быть женой-содержанкой — вот это моя мечта».       «Я могу работать руками, где угодно. В саду или в мясной лавке. В церкви реставрировать скульптуры. Я даже могу попробовать снимать рекламные видеоролики для местных предприятий; Джин уговорил автомастерскую связаться со мной, и у меня есть пара идей».       «Я не знал».       «Я могу работать за нас двоих».       «О боже… Куки», — Чимин роняет носок, который вытащил из-под кровати, и встает, нахмурив брови. Не говоря ни слова, он садится на колени Чонгука, и несколько секунд никто из них не издает ни звука. «Ты серьезно».       «Мы можем... мы можем прожить здесь год. Посмотрим, получится ли у нас. Если получится, то лишь мы вдвоем в этом доме. И мы могли бы пригласить наших родителей приехать зимой на Рождество; к тому времени я уже растоплю камин. Разве это не здорово?»       «А чем я в это время буду заниматься?»       «Ты останешься дома и будешь делать все, что хочешь. Учиться, читать, загорать».       «А когда солнца нет?»       «Гулять по снегу. Ты всегда жалуешься, что, когда ты занят, всегда идет снег. Теперь ты можешь играть в нем, ни о чем не беспокоясь. Но сначала мы купим хорошую куртку, потому что ты болеешь каждый январь. Чимин, разве это не здорово?»       Почему ему так долго приходится так тщательно объяснять все, что он видит?       Скрещенные ноги на диване, тарелка супа в микроволновке. Фильм на паузе, чтобы поговорить о диссертации, которую Чимин начнет готовить в этом году, или о том, разбухнут ли от холода деревянные двери. Неужели он единственный, кто хочет сменить простыни на одеяла, трахаться в каждом углу дома, выбросить мамин освежитель воздуха и заменить его на лимонный? Он не мог так ошибиться.       «Это не похоже на нас», - наконец отвечает Чимин. «Не в том сценарии, который ты предлагаешь».       «Люди здесь счастливы».       «Тэ счастлив, Джин счастлив. Юнги не очень. Хоби не был. Я не был. Ты бы не был», — Чонгук хочет возразить, но Чимин продолжает. «Конечно, ты можешь работать кем угодно, и у тебя получится. Но это не то, чего ты хочешь. Жизнь после лета — это не то же самое, чем ты жил последние несколько недель. Здесь не пахнет барбекю, потому что никто не собирается на террасах, где солнце уже не светит в четыре часа. Осенью склоны затапливает, и пригороды жалуются, а мэр обещает, что их в следующем году заасфальтируют. А в следующем году сливов по-прежнему нет, чтобы осушить дорогу в деревню. Ребята уходят в армию. Звонарь перестает быть милым в ноябре, потому что у него обостряется артрит. Озеро замерзает, но не настолько, чтобы кататься на коньках. Жизни здесь нет, Куки; здесь все закрывается зимой». Чонгук пытается встать, но Чимин напрягает колени. «Не уходи. Тебе нужно это выслушать».       «Я понял».       «Это не сказка, где сельская жизнь покоряет сердце городских мальчишек. Нельзя стереть то, во что превращается деревня, когда хорошая погода уходит, а вместе с ней и туристы. И то, кем мы являемся здесь».       «Что ты имеешь в виду?»       «Как думаешь, что скажут люди при малейшей оплошности? Если бы ты поцеловал меня, например».       «Мне все равно».       «На днях ты держал мою руку перед Намом и спаивал его весь день, чтобы он сказал честно, если вдруг посчитает это странным».       «То есть в Сеуле проще?»       «То есть, да, там ошибка может доставить тебе неприятности в неподходящем районе. Но здесь все районы неподходящие».       «Мы всегда можем потрахаться в лесу».       «Не срывайся на мне. Я не виноват, что у тебя в голове эта утопия».       «Если ты так боишься, что люди могут сказать, что братья в белом доме на горе играют в доктора, почему ты позволил этому случиться?»       Чимин слезает с коленей. Затем он скрещивает руки на груди и смотрит на свои босые ноги; он выглядит меньше, чем когда-либо.       «Ну, ты поцеловал меня».       «Ну, ты сосал мои пальцы».       И он, кажется, хочет возразить, бледный, как в тот день, когда Чонгук посадил его в ванну, но в итоге закрывает рот. Чонгук знает, что не все так просто. Это не единичный случай, и его нелегко добиться. Это просто череда сомнений, за ответ на которые он возложил ответственность на Чимина. Но теперь он видит эту едва заметную обиду и то, как он дергает себя за мизинец, и вспоминает, что он всего на два года старше. Не то чтобы у него было намного больше времени разобраться во всем. Не имеет значения, кто это начал, потому что проблема не возникла летом. Она просто проросла от хорошей погоды. Чимин наклоняется, садится на корточки и закрывает глаза ладонями.       «Чонгук, я не понимаю, не понимаю. Это ̶ не значит быть храбрым, это – прятаться от реального мира. И чем больше ты говоришь, тем больше я боюсь, что ты не осознаешь. Ты трусишь, циничен или просто наивен?»       «Я просто хотел узнать, что ты думаешь обо всем».       «Ты должен был знать, что я скажу "нет". Ты должен был знать».       «Я думал, это то, чего ты хочешь».       «Как я могу хотеть, чтобы ты так себя саботировал? И ради меня. Я не понимаю, о чем ты меня просишь».       «Я прошу тебя остаться».       «А я прошу тебя приехать. Завтра — я оплачу твой билет. И не только ради меня, понимаешь? Оставаться здесь — это не попытка».       «Я...»       «Ты понимаешь или нет? Если ты останешься здесь, я не хочу ничего пробовать».       «Но...» Но я плакал у тебя на груди. Ты баюкал меня, я вытирал твою рвоту. Твой член был у меня во рту. Я кончал на тебя. Я просто по запаху знаю, что ты в комнате. «Но я люблю тебя». Чимин сжимается, как будто окно неожиданно захлопнулось, и Чонгук опускается перед ним на колени, пока их подбородки не оказываются на одном уровне. Его глаза розоватые; может быть, они щиплют, как и его собственные. Может быть, у него тоже сжало горло. «Пожалуйста». Ему определенно не нравится молчание Чимина. «Пожалуйста», — повторяет Чонгук и пытается убрать руки Чимина от лица и обнять за шею. Даже если он будет сопротивляться, даже если он их сбросит. Чонгуку не нужно достоинство, ему нужны объятия, которые заставят перестать дрожать. Он все еще не уверен, существует ли все то, о чем говорит Шер, и дело не в том, что он не может разобраться в этом самостоятельно, а в том, что он не хочет. Когда он начал так всего бояться? Пальцы Чимина сдаются и неосознанно гладят его по волосам. Чонгук хочет, чтобы он расчесывал их вот так всю ночь. От макушки до затылка. Распаковал чемодан и посадил его туда. «Не уходи», — молит он снова и снова. И каждый раз, когда он не получает ответа, ему кажется, что кто-то выключает один за другим последние огни в доме. «У людей есть… Я буду работать…»       «Нет».       «Чимини. Хён. Чимин». Тихое хрипение, всхлипывание. Теперь он понимает, что это его собственное.       «Нет».       Чонгук кашляет звуком, похожим на вопрос. Но проходит минута, и никто не отвечает. Его лихорадит. Он все-таки одинок. И он развязывает путы, которыми его связали, и по случайности или близости набрасывается на чемодан. Он выбрасывает всю одежду. В сторону двери, к окну, пока в этом открытом пластиковом рту не остается ни единой вещи. Одним пинком он отправляет чемодан под кровать. И посреди комнаты слышит только свое тяжелое дыхание.       «Куки».       «Не называй меня так».       Все расплывчато перед глазами, когда он ковыляет к двери. Ступеньки, ковер в форме рыбы в фойе. В окне наверху, когда он смотрит туда издалека, маленький белый силуэт искажается и уменьшается каждый раз, когда он моргает. Должно быть, это занавеска.

***

      Юнги улыбается, увидев его в прямоугольнике света, падающем из-под поднятой двери гаража. Выражение его лица застывает, когда Чонгук поднимает подбородок. Сначала он замечает его нос, опухший и красный под капюшоном. Рукав, полный влажных пятен возле манжеты. Затем слипшиеся ресницы. Морщины Юнги переходят от глаз к межбровью. «Что случилось? Что-то произошло?» Чонгук качает головой. «Ты ранен?» Чонгук качает головой. «Что... Чимин. Он ранен? Чонгук, что-то случилось с Чимином?»       «Нет». Его голос звучит сдавленным.       «Войди. Вот». Пинком он опрокидывает один из ковриков для бассейна, прислоненных к стене, и без особых усилий усаживает своего гостя. Каждый волосок на его ногах встает дыбом под фланелевыми штанами. Так странно видеть Чонгука таким послушным. И пока он думает, как заставить его остаться, пока не успокоится, Чонгук обнимает колени и ложится на бок. Юнги протягивает ему бутылку воды со стола с мониторами. В ответ на это в свете единственной лампочки студии блестит слеза. «Чонгук-а».       «Чимин завтра уезжает».       «Да. Что ты здесь делаешь?»       «Он не хочет оставаться. Ему все равно, он не станет слушать».       Юнги трет затылок. Он не знает почему, но сожалеет, что в пижаме. По крайней мере, в этой клетчатой.       «Он же часто это делает». Когда еще одна слеза присоединяется к маленькой лужице под носом Чонгука, он садится рядом. Он мог бы погладить его по спине или заправить эти растрепанные волосы за ухо. Но он не знает, как прикасаться к телам, только к пианино и гитарам. «Так каждый год». Он решает занять руки, чтобы завязать собственные волосы в небрежный пучок. «Он возвращается, а затем уходит. А затем возвращается снова».       «Хён».       «Да».       «Как у тебя это получается?»       Как у него получается что? Записывать музыку без оборудования, покупать травку в деревне с тремя тысячами человек, прощаться с Чимином год за годом, курить, не кашляя? Юнги затаил дыхание, размышляя; этот вопрос может означать многое. Но Чонгук напуган, у него потные руки, и он пришел к нему, а не к кому-то другому, и это может быть только из-за того, что Юнги давно смирился с чередой потерь и затишья. Как постоянные смены времен года. Он давно не плакал. Это непродуктивно, из этого не выходит стоящих текстов. Но Чонгук только что родился. Или только что умер, если бы его спросили. И, возможно, он даже добился чего-то с Чимином, получил что-то от Чимина, о чем Юнги даже не осмеливался мечтать в запароленных заметках на своем телефоне. Его взгляд скользит к разноцветному синяку под челюстью Чонгука. И ему интересно, были ли его собственные глаза такими же большими в тот день, когда Чимин переехал в Пусан. «Ты разбиваешь мне сердце, малыш». Юнги неуверенно сжимает его руку. Локоть, плечо. «Но здесь нет ответов. Ни в этом гараже, ни в этой деревне». Может быть, он был бы признателен, если бы кто-то предупредил его об этом раньше, когда у него были те же вопросы. Как у тебя это получается? Никак. У него ничего не получается. Ждать — значит отпустить. Чонгук еще глубже зарывается в капюшон, и Юнги пожимает плечами. «По крайней мере, он у тебя был».

***

      Когда Чимин смотрит на него из окна, Чонгук сосредотачивается на своих шлепанцах. Он сидит на скамейке под огромными часами перед его вагоном. Они не разговаривали, даже когда Чимин обменялся с ним ожерельями. «Я сохраню твой цвет, а ты — мой». Чонгук просто уставился на свой новый сиреневый камень в ладони. Он был отсутствующим и не понимал языка. Он не спал и не видел снов. Мама и Хён знаками спрашивают, поставил ли Чимин чемодан на багажную полку. Чимин кивает. Чонгук упирается локтями в колени и смотрит на свои руки. Они загорелее, чем месяц назад. Мозоли от тяжестей размягчились. Они изменились, они многому научились. Чинить духовку, обрабатывать раны, мастурбировать, расчесываться. При гудке поезда Чонгук поднимает голову. На несколько секунд он, кажется, выходит из транса. Но когда за окном Чимин поднимает руку, он снова смотрит на свои ноги. Поезд трогается, и люди на платформе улыбаются окнам. Поезд оранжево-синего цвета.