everything closes in winter

      Соседская кошка точит когти о его москитную сетку, и Чимин понимает, что уже девять часов. А через некоторое время сосед сверху откроет окно и чихнет от перепада температуры, и к тому времени, как он бросит первый окурок в цветочные горшки во внутреннем дворике, Чимин уже выйдет из душа. Он смажет маслом локти и проведет жирными пальцами по влажным волосам — привычка, от которой его мать морщит нос. По крайней мере, так было до его возвращения. Когда было начало лета, а не его конец, и он был голоден по утрам и днем, и меньше — по вечерам, но больше — в предрассветные часы. Когда пустота в желудке заполнялась водой или едой, а не делами вне дома. Теперь, перед тем, как отправиться на набор новых студентов в кампус, он просто жует абы что. Иногда немного больше, если предложат, чтобы не быть грубым. Но комок в горле не проходит, как после вареной картошки, и не растворяется даже от кофе. Он смотрит на свой мобильный телефон, потому что именно так начинается каждое утро в сентябре. Однажды он прочитал статью, где говорилось, что перед тем, как включить телефон, нужно пожелать кому-нибудь доброго утра в реальном мире. Но из двух его соседей по квартире один уходит на работу в семь утра, а другой — черепаха, которая кусается при малейшем проявлении нежности. Пульс Чимина учащается на несколько секунд, пока он тянется к прикроватной тумбочке и смотрит на экран. Уведомления в социальных сетях, сообщение от мамы, электронное письмо от директора университета. Он переворачивает телефон и ложится на живот. Затем взбивает одну из подушек, которую всегда пинает во сне, и прижимает ее к себе. Со стороны они выглядят как двое влюбленных. Ему следует прибраться в комнате. Полить кактусы, постирать шторы, которые он испачкал вчера вечером крышкой от рамена. Минуты зевают, пока он не слышит, как открывается металлическая ставня магазина виниловых пластинок. Десять часов.

***

      «Блин».       Те желтоватые, а не серые — это плитки на аллейке, которые университет еще не заменил, и он всегда бежит по ним, потому что кто-то назвал его Дороти, и ему понравилось, как это звучит. Он потирает лодыжку через носок. Чимин вспоминает те лучшие времена, когда ему не казался пафосным увитый плющом фасад. Когда его жизнь была несколько сложной, но не неприятной. И ему нравилась угроза осени, и мысль о том, что он может поехать в Европу, и что он не тратил дни напролет на волонтерство в неоновой будке в поисках улыбки с более выступающими, чем у остальных, передними зубами. Не ждал, что одетый в черное прохожий под солнцем подойдет к листовкам «Телерадиовещание и развлечения» и скажет: «Угадай, кто?». Но все здесь носят пастельные тона, а Рави всегда приходит с перекусом и аплодирует списку имен, записавшихся на курс. И Чимин все еще считает этот список неполным.

***

      Я [02:11]: просто скажи, что ты в порядке

***

      Уведомления в социальных сетях, сообщение от отца, купон на скидку в Zara.

***

      Прошло десять дней с тех пор, как он видел его в последний раз, шесть дней с тех пор, как он написал ему на день рождения, и три дня с тех пор, как он снова написал ему посреди вечеринки. Он дважды звонил ему: один раз автоответчик включился на пятом звонке, а другой — на первом. Тэмин конфисковал его телефон и третью порцию алкоголя, а незапланированный поцелуй в плечо заставил его принять душ, как только он вернулся домой. Ему нужно поговорить с ним. Узнать, ненавидит ли он его, понимает ли он его, чувствует ли он себя брошенным. Понял ли он, когда Чимин забрал ожерелье, чтобы подначить того вернуть свое обратно. Он хочет знать, что, черт возьми, произошло этим летом, потому что он начинает бояться, что ему мерещились рывки в кладовку и шепот посреди ночи. Это не мог быть сон; он никогда не кончает во сне. Но в телеграмме нет никаких ответов, и Чимин удаляет и загружает приложение несколько раз в день, пока батарея не разряжается до 12%, а ужин не оказывается в мусорном ведре. Он пытался задавать вопросы в чате, но ему никто не отвечает. Когда он звонит отцу, тот всегда проявляет какие-то фотографии. Когда он звонит Хане, тот всегда спит. Тэ говорит, что у него все в порядке. Что он меньше выходит из дома и больше бегает. И что он скоро вернется в Пусан.

***

      Уведомления в социальных сетях, электронное письмо из школы танцев, воспоминание в галерее о том, как он обнял всех за плечи, а Чимина — за талию.

***

      «Дай ему время», — говорит Хоби и хватает Чимина за щеку палочками для еды. «Прошла неделя».       «Это едва ли время». Кроссовок Хоби скрипит, когда он садится рядом на пол, и Чимин смотрит на его нос. Узкий, как у синхронистки. Хоби не знает всего, но он знает больше, чем остальные. Он был первым другом, которому он открылся, за несколько месяцев до того, как открылся отцу. До Юнги, даже до Тэ. Тем единственным, кто знал об этом парне до того, как привести его в компанию. И он был единственным, кто узнал несколько дней назад, что они поссорились перед возвращением в Сеул. Почему? Потому что он попросил остаться. Почему? Потому что он хотел жить с ним в деревне. Почему? Просто потому что. Ни за что на свете. Что? Чимин. Что? Не шути со мной. Через три вопроса Хоби также узнал, что Чимин смотрел через окно, как тот уходил, и что он не закончил собирать чемодан, пока он не вернулся два часа спустя. Что спал на диване, с включенным телевизором, а Чимин вообще не спал. И что это было завершением недели поцелуев с парнем, о котором Чимин говорил четыре года на каждой пьянке. Он знает все это. Чего он не знает, так это того, что с тех пор Чимин сомневается, правильно ли он поступил. Сказал ли он то, что хотел, или то, что должен был, и есть ли у него еще время вернуться. Вернуться во времени и время в жизни. Потому что у него это было, у него это было, у него это было. То, чего он когда-то хотел больше, чем те ботинки от Dior с карманами. То ощущение, когда ты не принадлежишь самому себе. Когда ты одновременно в двух местах, где хочешь быть и где ты нужен. Когда ты смотришь на мир с высоты камина. Ах, у него это все было. Он почувствовал это, когда этот негодяй впервые позволил ему выиграть в Mario Kart. И он убедился в этом, когда взял его в рот. Вот только эти поцелуи в нос и лоб мешали ему получить что-то еще. Но, может быть, ему больше ничего и не нужно. Может быть, ему не так уж нравится жизнь, в которой у него есть все, кроме смеха определенного человека, который всегда пахнет йогуртом.       «Ты уже десять минут притворяешься, что ешь. Я это вижу, ты же знаешь».       «Это неправда».       «Мы уже это прошли. Не заставляй меня объявлять голодовку перед выступлением».       Чимин массирует висок свободной рукой. Головная боль не проходит. Потому что он изо всех сил старается не спать и не видеть во сне наполовину собранные чемоданы. Но проснувшись, он видит последние следы черного лака для ногтей и задается вопросом, не соскреб ли Чонгук свой. Чонгук. Чонгук. Он не произносил его имени с тех пор, как покинул деревню, и благодарен, что его окружение подражает его немоте и упоминает его с помощью разнообразных языковых оборотов. Это имя больше не имеет желтой звучности прошлых лет. Он больше не видит его в этом цвете. Он больше не помнит ту растянутую до ушей улыбку, блестящую от слюны. Он помнит, как он сидел на корточках, с ободранными коленями и руками на затылке. Он видел, как тот проигрывал, в тхэквондо и в карты, но никогда не видел его побежденным. И он не осознает, что плачет, пока Хоби не предупреждает его, что он пересолит кацудон. Он моргает, удивленный этим ощущением, и еще две слезинки скатываются по щекам. Он впервые плачет с тех пор, как вернулся. Чимин закрывает глаза палочками для еды, и в комнате становится тихо. Как будто мир остановился с тех пор, как поезд тронулся. И он замечает, стоя на платформе, что на вокзале его никто не ждет. Он снова смотрит на свой телефон. Ничего. Чимин не последовал этой мольбе — мольбе ребенка, который боится темноты. Испортить курицу в панировке, приготовленную его другом, кажется справедливой расплатой.

***

      Ну. Вроде того. В конце концов, ему удалось заставить Чонгука вернуться в Пусан.

***

      Куки [21:14] : прости, хён, я был занят       Куки [21:14] : спасибо :)       Чимин читает сообщения, держа выстиранную штору на расстоянии полуметра от окна. Он видит сообщения, но не понимает. Ни один набор букв не давал ему меньше информации с его последнего экзамена по риторике. И в этом нет ничьей вины, кроме его собственной: чем больше проходило дней, тем более невероятным казался ему ответ. Более определенным, более проясняющим. Но никакого гнева, никакой жалобы, никакого понимания, никакой решимости. По ту сторону было простое безразличие.

***

      :)

***

      :) :) :)

***

      Ему не обязательно быть на репетиции, больше не нужно практиковаться. Полет ткани, сальто, пируэты ̶ все скоординировано и отточено, заучено с музыкой и без, с публикой и без нее. Нет никаких переменных, из-за которых выступление может провалиться. Но в репетиционном зале он находит покой, потому что эхо — это результат игры отштукатуренного потолка, а не чувства вины. И ему надоело жить в своей голове в ожидании, когда кто-нибудь постучит в дверь. Ему полезно передать полномочия физическому миру, усталости. Где нет ничего, кроме пары контрактур. Ни печали, ни планов, только то, что заканчивается, когда он сам этого захочет.

***

      «Дело в том, что я вроде как знал об этом».       Чимин тяжело дышит, раскинувшись, как пятиконечная звезда. Повернув голову, он замечает слой пыли на половице, по которой они не ходили.       «Что я этим летом стоял на коленях больше, чем в средней школе?»       «Фу. Заткнись, айш, заткнись. Это потому, что это была католическая школа, да? Нет, не отвечай мне. Я имею в виду, что вы двое выглядели по-другому».       «В каком смысле?» Он чувствует, как шея напрягается. Ему следовало бы лучше размяться. «Ребята что-нибудь заметили?»       «Я заметил. Он начал говорить с тобой тише, это не в его характере».       «Он обычно не повышает голос».       «Я не про громкость. Не знаю, как это объяснить. В тот день вы собирали пазл на полу, сами по себе, пока все остальные кричали. Я уснул, наблюдая за вами».       «Мы такие скучные?»       «Нет. Я очень хорошо спал. Понимаешь? И вдруг ты стал застенчивым. А потом вы перестали разговаривать друг с другом, а потом, казалось, говорили о вещах, понятных только вам».

***

      Уведомления в социальных сетях и событие в календаре. Сегодня они с ребятами увидятся. Они придут на выступление, чтобы добавить четыре пары рук к аплодисментам и четыре извинения, которые они потом принесут своим родителям. Зеркало возвращает Чимину сдержанную улыбку. Она не широкая, но искренняя; самая честная за две недели. Он уже слышит, как Джин ругает его за сброшенный вес, а Тэ указывает на корни его волос. Окно в метро дребезжит, когда поезд описывает дугу. Хоби говорит что-то, что теряется в шуме объявления следующей остановки, и Чимин притворяется спящим, пока не засыпает по-настоящему.

***

      И он не просыпается, пока не подбрасывает шелковый платок, и он не падает ему на голову и грудь, прозрачный, скользкий, как слизь, и знакомый баритон заменяет последнее арпеджио фортепиано громким «браво», которое эхом отзывается в зале. Внезапно он вспыхивает белым светом посреди черной сцены и обещает себе, что никогда больше не будет танцевать, не осознавая этого. Он хочет головокружения от полета вверх тормашками и страха споткнуться. Потому что только из-за старой травмы голеностопа он чувствует, что небольшая часть его боли окупается. Иногда, совсем немного. Кто-то встает в одном из последних рядов, чтобы поаплодировать. Сцена – то самое место, где он хочет быть, и где люди хотят его видеть. Может быть, можно принадлежать разным местам одновременно. Чимин прочищает горло и кланяется в знак благодарности и сожаления.

***

      Вот они, все четверо, разного роста и с разной длиной рукавов. В сентябре в Сеуле жарко, но Юнги всегда предпочитал, чтобы его тело было теплее, чем лицо. У объятий двенадцать рук и шесть голов, и Джин прерывает всех только для того, чтобы показать записанные ими видео. Прошло много лет с тех пор, как они видели Чимина в современных танцах, и ребята были в восторге, когда он исполнял трюки. Чимин спрашивает Хоби о его выступлении, потому что он видел из-за кулис, но не помнит самого танца.       «У нас есть сюрприз», — говорит Нам, и его улыбка, кажется, зависает между булавок.       Ага. Чимин не собирается признаваться и сводить к нулю все усилия, которые ребята приложили, чтобы все скрыть, но он подслушал, как Хоби отправляет аудиозапись одному из компании о состоянии его машины. Он знает, что они приехали на ней, а не на поезде. И он кричит, когда видит свою машину припаркованной рядом с вывеской индийского ресторана, потому что радость от отказа от общественного транспорта неподдельная. Жизнь проста, думает он, если позволить себе проникнуться коллективным юмором. Все, что для этого нужно, — это адреналин от хорошего выступления, возможность увидеть себя на нескольких размытых фотографиях, группа друзей, кричащих на тротуаре столицы со своим сильным акцентом, легкий ветерок, и только что выпущенная из мастерской машина. Может, это все. И все в порядке. Все хорошо. Но парень, который сидит на капоте машины и копается в телефоне, поднимает голову, и из-под панамы на Чимина смотрят круглые черные глаза. Глаза некоторых людей так открываются, только когда человек напуган или голоден. Но это невозможно, потому что они не могут принадлежать никому другому в мире. И вдруг появляется остальная часть лица, и он также узнает нос и подбородок. Чимину вспоминается сцена из любимого мюзикла мамы, когда главные герои видят друг друга через весь бальный зал, и все становится размытым, кроме силуэта другого. Разница в том, что Чимин срывается с места не так грациозно, как Мария, и Чонгук роняет свой чай с шариками, чтобы как следует поймать в объятья Чимина, потому что он не такой собранный, как Тони. Чимин не замечает ни светофора на дороге, ни того, что Джин кричит, что если бы он знал, то не купил бы ему чай. Он просто прыгает к только что вымытым шампунем спутанным черным волосам. Это похоже на тот случай, когда он пробовал MDMA со своим двоюродным братом на лестнице паба. Эйфория, дрожь от жара, золотистая кровь блестит сквозь кожу. Но снова уткнуться носом в эту шею гораздо лучше.       «Ты танцевал», — говорит голос Чонгука, и Чимин не хочет открывать глаза, чтобы не проснуться в метро. Поэтому он затягивает эту временную петлю, чтобы ухватиться за сон. «Ты так красиво танцевал».       «Да?»       «Да».

***

      Еда никогда не пахла так вкусно, а соджу не подавалось таким свежим. И, должно быть, здесь недавно покрасили стены, потому что Чимин не помнит, чтобы цвета в этом ресторане были такими яркими. Были ли на потолке такие иллюстрации? В третий раз усмехнувшись при виде люстры, он решает, что нет. Все острее, все вкуснее. Даже то, что он не успел попробовать. Ребята болтают о квартире, которую сняли в доме Хоби, и Чимин, отвлекшись, подтверждает, что торговый центр на соседней улице — самый большой в Азии. Он кивает на планы, соглашается с их восторгами. Но не может отвести глаз от человека перед собой. Он не хочет этого делать. Ему многое нравится в Чонгуке. Розовая пушистая косметичка, которая всегда торчит из его черного рюкзака. Как он считает, сколько раз его мать кашляет, и что он благодарит кастрюли, когда заканчивает ими пользоваться. Чимин видит его сердитые брови, когда он жует, и стакан воды, который он осушил, как жаждущий ребенок, и понимает, что скучал и по этому. Чонгук заворожено смотрит на него, пока Чимин всасывает последнюю лапшу, и веки Чонгука улыбаются раньше рта. По этому тоже.

***

      И по его бессознательной привычке, когда они идут вдвоем по тротуару, держаться со стороны, ближе к дороге.

***

      «Перестань закатывать глаза, ты не найдешь там свой мозг».       «Откуда ты знаешь?» — восклицает приглушенный голос Тэ. Более спокойным голосом он добавляет что-то в капюшон чужой толстовки, закрывающий его лицо.       «Хочешь спать на диване?»       «Там будет спать Чонгук-а. Нельзя просто так нарушить правила корейского общества».       «Но я могу вышвырнуть тебя из своей кровати», — говорит Юнги.       «Сколько комнат в квартире?»       «Три».       «Но вас пятеро», — замечает Чимин. В зеркало заднего вида он смотрит на вжатых в друг друга и съежившихся друзей на заднем сиденье машины. Они решили рискнуть и быть остановленными полицией, чтобы сэкономить на билетах в метро, и теперь для посторонних глаз они выглядят как тетрис цвета охры и камуфляжа. На пассажирском сиденье Нам предупреждает, что светофор теперь зеленый.       «Мы не рассчитывали на малого. Ему потребовалась неделя, чтобы решить, ехать или нет».       «И Джин идет ко мне домой», — добавляет Хоби под чьими-то ногами. Внезапно он встречается взглядом с Чимином в зеркале. У него та самая ухмылка, которая прилипает к его носу, та, которая появляется, когда кто-то сочетает красный и розовый. «У тебя еще есть запасной матрас?»       «Пойду», — объявляет Тэ.       «Его нужно надуть».       «Не пойду».       «Чонгук-и, ты официально изгнан».       Взгляд Чимина мечется между зеркалом заднего вида и рулем. Наконец он включает дворники, как всегда, когда не знает, что делать со своими бровями. Чонгук, возможно, предпочтет уйти со всеми и насладиться оставшейся частью ночи, попивая пиво и слушая страшилки. Джин, вероятно, расскажет о тенях стариков, которые жили в его доме, пока они не покрасили гостиную, а Нам расскажет о духе, который ползал по его коридору. Чонгуку все это нравится. А потом он прикроет уши при малейшем шуме из труб. К тому же, в его комнате не совсем порядок.       «Если он хочет...»       «Да», — кашляет упомянутый. «Диван продавлен. И я не хочу, чтобы Джин рассказывал мне историю о стариках в его доме».       «Я предпочитаю называть их старейшинами».       Краем глаза видно заговорщицкий кивок Хоби, и Чимин кивает в ответ. Его друг превращает в басню все, к чему прикасается. И Чимин должен привыкнуть замечать, как сам превращается в того толстого и яркого слона, которому всегда удается отвлечь внимание остальных, в то время как Хоби, маленький муравей, незаметно пробирается туда, куда ему нужно. Он уже был таким муравьем в деревне. И Чимин все еще очарован его способом пробираться к счастливому концу сквозь все истории, ужасы и фантазии.       «Я не думаю, что будут какие-то проблемы с моими соседями. Когда ты уезжаешь?»       Чонгук не торопится с ответом, чтобы надуть пузырь из жвачки. Затем он вытирает рот. Наконец, он перекрикивает радио.       «В воскресенье».       «М-м».       «Они возвращаются в деревню на поезде, а я еду в Пусан на автобусе».       «Хорошо».       «Чтобы забрать чемоданы».       «Хорошо...» Два дня лучше, чем ничего. Это больше, чем у него было три часа назад. «Что?» Он мгновенно выключает радио, и в машине наступает густая тишина, полная каких-то пинков. И неважно, что он не расслышал его правильно, он просто хочет продолжать разговор до двух или четырех часов утра, или пока языки не устанут; но Чонгук не смотрит на него и указательным пальцем тычет в дырку на джинсах Юнги. «Я не понял последнюю часть».       «Ты понял».       «А?»       «А?»       «Зачем ты собираешься забрать свои чемоданы?»       «Потому что они не поместились в эту машину».       Тэ смеется под толстовкой, но никто не объясняет шутку Чимину. И его голос звучит так, будто музыка все еще включена.       «Но зачем?»       «Чтобы иметь при себе одежду».       «Чонгук».       «Догадайся сам».       «Зачем?».       «Господи», — бубнит Юнги.       «Ты имеешь в виду, для чего мне нужна моя одежда или для чего обществу нужна одежда?»       «В Испании есть места, где разрешено ходить голышом по улице», — говорит Джин, сидя практически на окне. Его гипс мерцает в свете уличных фонарей, которые они оставляют позади. «Я читал, что на одного парня подали в суд за непристойное поведение, и он явился на слушание голым».       «Я не понимаю».       «Я тоже, но кто мы такие, чтобы судить чужие культуры?»       «Хён, заткнись». Чимин поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на Чонгука. «Зачем тебе здесь твоя одежда?»       «Ради бога, смотри на дорогу!» — восклицает Нам.       «Потому что в кампусе есть странное правило посещать занятия одетым».       Правило номер тринадцать. У него есть фотография с этим стендом. Нам кричит, Чимин нажимает на тормоз, и мужчина роняет свои пакеты с покупками прямо посреди пешеходного перехода. Колеса визжат, как сто мелков по школьной доске, пара апельсинов катится по земле, по капоту раздается удар. А затем — тишина, внутри и снаружи машины. Несколько секунд мир ждет с закрытыми глазами. Затем из глубины заднего сиденья раздается стон, прерывающий оцепенение.       «Ты мог бы рассказать ему, когда мы выйдем отсюда», — кто-то тяжело дышит.       «Я не знал, что он попытается нас убить».       «Кто ходит за продуктами в такое время?»       «Чимин, этот мужчина идет к нам, а в этой машине семь человек. Дави его».       «Мужчину?»       «Газ дави! Блядь, какого хрена? Поехали!»       Подвесной шарик из Гонконга истерично звякает под зеркалом заднего вида, когда правая нога снова опускается на педаль.

***

      Позже он повторяет это движение на матрасе, пока наносит крем для рук. Перед ним в зеркале во весь рост отражается птенец на ветке, с загнутыми на краю коготками. Кажется, он не уверен, когда стоит взлетать. Или куда. И он разжимает, сжимает и разжимает лапки в такт дыханию. На пятый раз он поднимает взгляд на бледное лицо.       «Давай по очереди».       «Нет».       Батарейки в насосе сели, и Чонгук уже двадцать минут надувает матрас изо всех сил. Их взгляды встречаются на несколько мгновений, пока Чимин не отворачивается в извиняющемся молчании. За неудобства, за запах пластика от матраса и за разложенное белье на стуле и столе. Он собирается сказать Чонгуку, чтобы он ложился на кровать. Она большая, и им даже не нужно будет прикасаться к друг другу. Ему следует почистить зубы и забыть о матрасе. Но он видит его на коленях, на ковре в своей комнате, и пижама та же, что и тем вечером. С босыми ногами и рукавом до локтя. И он не хочет отпугивать Чонгука; завтра у него будет синяк на плече от неудобного матраса и еще один кусок скотча на экране телефона, и Чимин планирует приготовить ему его любимый завтрак, чтобы загладить свою вину.

***

      Аппа [22:59] : Чонгук прислал мне видео. Горжусь!!!! Жаль, что я не мог поехать. Хане понравилось, как ты использовал ее шарф, она говорит, чтобы ты оставил его себе. Мы тебя любим.       Эомма [23:15] : В этом году школа побьет рекорды по количеству учеников!       Эомма [23:15] : Бабушка говорит, не делай больше трюков, а то однажды выбьешь себе зубы. Xoxoxo 🌿       Тэиу [23:29]: я даже не могу открыть рот из-за этого торможения

***

      Он не пропустил выступление. Холст на потолке в два часа ночи и пять кистей в его руке, рисующие в воздухе эмоции дня. В четверть третьего Чонгук бормочет во сне. Что-то про «он без одежды». В двадцать минут третьего он смеется. Пальцы Чимина нащупывают гладкую текстуру футболки слева и ползут вверх по знакомому затылку. У него такие длинные волосы. В Пусане Чимин всегда массировал ему голову, чтобы избавить от кошмаров. В бухте – чтобы расслабить после оргазмов. Три круга спустя дыхание Чонгука приходит в норму. Неосознанно, волнами. И в лунном свете, все еще погрузив руку в этот черный лес, Чимин созерцает его лицо, очерченное белым, и мечтает о заснеженных горах.

***

      Чонгук сует телефон ему в нос, когда Чимин не смотрит на него в первый раз.       «Я хочу пойти», — повторяет он.       «Но они уже купили билеты на канатную дорогу».       «Вы, ребята, всегда ездите на Намсан».       «Да», — вздыхает Чимин.       «И у тебя головокружение».       «Да», — снова вздыхает он.       Компания разворачивается на пятках на автобусной остановке, чтобы посмотреть, как они подъезжают.       «Слава братьям», — говорит Нам и поднимает руки к небу, как его старый учитель этики.       И никто не отвечает. Никто не восстает против слова, которое раньше заставляло их обоих подпрыгивать. Но пейзаж прекрасен, клянутся они ему час спустя. Цвета насыщеннее, чем обычно, настаивают они. И Чимин уверен, что так и есть. Он может оценить изменения света сквозь веки. Желтые или красные вспышки, в зависимости, находится ли между ним и солнцем силуэт. Белые облака, если он зажмурится немного сильнее. Стеклянная кабина раскачивается на ветру, и Чимин хватается за край сиденья, пока у него не немеют костяшки пальцев. Мама научила его сосредотачиваться на других вещах, когда начала ходить на занятия по осознанности. На том, слышит ли он щебетание птиц за шумом двигателя. Если ему холодно, пользуется ли кто-нибудь из его друзей одеколоном. Он представляет себе прямоугольную коробку с зеленым корпусом и черными ручками, которая отделяет его от падения с высоты пятидесяти футов.       И он улавливает запах бананового йогурта, который заставляет его повернуть голову вправо. В животе порхает мотылек, ища пупок, чтобы вырваться наружу. Потому что внезапно у него есть брат, и все время в мире с братом, и план отвести брата в аквариум, чтобы увидеть туриптопсис нутрикула. И это все, что он желал на Рождество в детстве, так почему же он не в восторге от подарка? Один палец рисует и стирает солнце на тыльной стороне его ладони, и это повторяется до тех пор, пока Чимин не выдыхает. Все в порядке. Все хорошо. Чонгук больше не заползает в его кровать без разрешения и не предлагает ему свою спину для путешествий, но он вернулся. Если это все, что он может дать ему сейчас, то это все, чего Чимин хочет. У него это было, у него это было, у него это было. И у него это будет, пусть даже в виде крошек.

***

      «В Сеуле пахнет мочой», — гласит стена, и Юнги достает маркер и пишет «и изношенными сандалиями Тэ» на кирпиче рядом с надписью.       «И клубничным ополаскивателем для рта Юнги».       «И горелой резиной».       «И жареной курицей».       «И началом дождя».       «И йогуртом».       «И персиками».

***

      Рука Хоби ерошит ему челку, и Чимин трясет головой, чтобы вернуть ее в прежнее положение.       «Ты давненько не моргал».       Свет переливается в мокрых кольцах от бокалов, когда он отводит взгляд от стола. Он всегда думал, что если бы их жизни были фильмом, то жизнь Чонгука закончилась бы музыкальным номером, в котором соседский мальчишка, который всегда приходил домой со свежими царапинами и испачканными в грязи спортивными штанами, вышел бы на сцену и заставил всех замолчать. Как сейчас. Он помнит брови Тэмина, случайно услышав Чонгука в душе, когда тот напевал рекламу одеколона Ральф Лорен. Они были такими же, как у Нама сейчас, и у Джина, и у официанта с косичкой. Кто-то аплодирует в конце песни, и паб вторит ему каноном хлопков. И именно по преувеличенному наклону этого поклона он понимает, что ни за какие миллионы вон Чонгук бы не вышел петь перед публикой, если бы не был пьян. Чонгук спотыкается о ступеньку, отделяющую его от семи бокалов на столе, пока пожилая публика приветствует первые ноты следующей забытой классики.       «Над чем ты смеешься?»       «Я не смеюсь», — говорит Чимин и смеется.       Потому что впервые за несколько недель он здесь, и это настоящее — нелепое и захватывающее. И он благодарен дорогам, которые связывают деревню с Сеулом, и ржавому микрофону, и устаревшим субтитрам. Белая кожа диванов липкая, но Чонгук прижимает колено к его колену, а рука лежит на шее Чимина, и когда Чонгук говорит ему на ухо, ему кажется, что он съел печенье, от которого растет, растет и растет, и что его руки вот-вот вылезут из окон, а голова пробьет крышу. Если бы он только мог наплакать целую реку, чтобы всех остальных куда-нибудь унесло. Но ночь проходит за семнадцать треков, и Чимин поет три: один — соло, два в сопровождении. Но помнит только последний. Потому что Чонгук допевает его вместе с ним, хотя он не любит баллады, а затем хватает за локоть и отводит обратно к дивану. А позже Чимин, пошатываясь, идет в туалет и насвистывает в такт приглушенным песнопениям. И когда он моет руки, со скрипом дверей, снова увеличивающим громкость в помещении, появляется Чонгук и закатывает манжеты свитера Чимина, чтобы они не намокли.       «Я все еще не могу поверить, что ты здесь».       «Ну, мне нужно пописать».       «В Сеуле».       Чонгук указывает на его грудь. «Просто у тебя мое ожерелье».       «Так и думал».       «Ты этого не ожидал, не так ли? Нисколько». И он улыбается так же, как тогда, когда выиграл на ярмарке плюшевого Бластойза через месяц после их знакомства, а потом потерял и снова нашел. «Не так ли?»       «Ты казался убежденным, когда сказал, что больше не заинтересован в учебе».       «Так и было. Но после твоего ухода я рассказал об этом Юнги».       «О, так это он убедил тебя в бесконечной пользе расширения знаний о том, что тебе нравится?»       «Нет, он ударил меня. И я не знаю, бил ли он тебя когда-нибудь, но он делает это открытой ладонью. Я полчаса не слышал одним ухом. А потом он пригрозил давать мне еще одну пощечину за каждый день, когда он будет видеть меня в деревне».       «Клянусь, я не имею к этому никакого отношения».       «Я знаю».       «Это не в моем стиле».       «Я знаю».       «Но, наверное, я рад. Хотя и удивлен, что это сработало».       «В какой-то степени. Не сильно. На самом деле я принял решение одним днем, и сразу». Чонгук опускает взгляд на металлические набойки на своих ботинках. «Как всегда». Подняв глаза, он задерживается на губах, прежде чем перевести взгляд на ресницы. «Я был на озере, коротал время. Плавал, обсыхал на солнце. Я взял еду, и яблочный соджу твоего отца, и портативную колонку Нам-хёна. Это было приятно, классно пахло. Я даже подрочил в воде. Знаешь, я действительно думал, что бухта — мое новое любимое место в мире. Что оно мне нравится больше, даже чем кресло моего папы и все такое. Но в середине дня я посмотрел на часы, а потом еще раз и еще. И понял, что мне скучно. В сэндвич заползли муравьи, а мой телефон разрядился. Чимин, какой же это был дерьмовый день».       «Но мы раньше часто так тусовались».       «Но тебя там больше не было».       Чимин откидывает челку назад. «Я думал, ты меня ненавидишь».       «О чем ты?»       «О твоем ответе», — он пожимает плечами. «На мое сообщение».       «Но я поставил смайлик».       И глаза Чонгука такие большие и так настойчиво ищут его собственные, что Чимин прыскает смехом, потому что такое удивление невозможно подделать. И этот звук наполняет его легкие и поднимается к нёбу, пузырится на языке, пока не вырывается наружу, и внезапно в туалете не остается ничего, кроме этого смеха. Только смех, который эхом отскакивает от плитки и от его ушей и заставляет колени подогнуться, пока Чонгук наблюдает за ним с открытым ртом и сморщенным в осторожной улыбке носом. И когда Чимин снова смотрит на него, он уверен, что именно в этих двух зрачках находятся все звезды, которых никогда не увидишь в Сеуле. Чонгук пользуется моментом спокойствия, чтобы снова закатать один из рукавов Чимина. Минуту спустя пальцы все еще заняты идеальным подворотом.       «Так ты больше не боишься университета. Все это чушь, что ты плохо справляешься с тем, что у тебя на самом деле лучше всего получается»       «Я больше боюсь потерпеть неудачу в других вещах»       «Мама и папа», — мямлит Чимин, и руки Чонгука останавливаются у его локтя. Звук отдаленных аплодисментов заполняет тишину между ними, пока они смакуют слова. Они неприятны на вкус. Ошибочные. Как будто посыпали солью вчерашнее молоко с медом. «Фото...» - снова пытается он, «Давай отправим им фотографию».       «Зачем ты это говоришь?»       «Это просто селфи».       «Моя мама и твой отец».       «Им понравится. Зеркало красивое, посмотри на форму».       Чимин кивает ему, чтобы подошел ближе, потому что не понимает, что тот говорит или что он слышит, и, может быть, просто лучше какое-то время смотреть друг на друга под фиолетовым светом и замечать, кто из них двоих выглядит более розовым, а кто — более сиреневым. Чонгук что-то бормочет крану, прежде чем встать позади, и пока Чимин возится с настройками освещения в телефоне, две клетчатые змеи обвивают его талию. Он не знает, то ли это его пульс, то ли грохот музыки, но все его тело вибрирует, от пяток до серебряных сережек. Чтобы не смотреть на отражение Чонгука, он смотрит на него через экран; его глаза закрыты. Чонгук, положив подбородок на плечо, кажется, спит, или молится, или пытается угадать, какая песня сейчас играет. Чимин делает один снимок, затем еще пять. И одним движением бедра тот, кто позади, устраивается поудобнее.       «Я не хочу», — слышит Чимин. И замечает, что нос уткнулся ему в шею. Как раньше, как давным—давно, или всего две недели назад. Со всеми этими прядями, сплетающимися с его белыми волосами. «Я не хочу быть твоим братом», — шепчет Чонгук и прячет лицо еще немного. «Не ненавидь меня». Это звучит как плач, как секрет. «Я могу попробовать, если тебе это нужно, но я не знаю, я... Я не знаю, смогу ли...»       Чимин смотрит на отражение в зеркале. Это нереально. Он может на самом деле находиться сейчас в кинотеатре с выключенным светом и смотреть, как два главных героя теряют контроль в десяти футах от остального мира. Но по какой-то причине он внутри фильма, и саундтрек — это драм—машина, а рот, который приближается к его уху, движется в такт этому голосу. И Чимин узнает этот голос. Мягкий, теплый, как бульон из ветчины. Он отрывает взгляд от зеркала и ловит эти искусанные губы. Чонгук замолкает. И отвечает на поцелуй. С зубами, чтобы понять реалистичность происходящего. Мобильный телефон падает в раковину, руки путаются в волосах друг друга, и музыка возвращается, ритмичная и повествующая о двух людях, играющих в родео и скачущих по ухабистой дороге. Сплетение рук и языков катится и катится до самого припева. Развязный шаг к двери, полной телефонных номеров, вздох, который вырывается из одного горла в другое.       «Мой», - шепчет Чонгук. «Мой, мой, мой». Чимин кивает головой и тазом. Но он открывает рот, и выходят только пузырики. «Весь мой», — повторяет он сквозь зубы. Его, только его. Даже если он не должен, даже если они не могут. Даже если речь идет о коктейле из текилы с киви или о том, чтобы кто-то снова полез пробовать еду Чонгука. Или волоске в кровати. Его, его, его. Тоска по дому, по этому смеху и по этим большим рукам под рубашкой, в задних карманах джинсов. Он скучал по такому вторжению, по войне.       Но       «Куки», — произносит он внезапно, — «не здесь», и Чонгук гладит нежную кожу между лопатками. «Пахнет рвотой».       «Угу».       «Мои ботинки прилипли к полу». Чонгук приподнимает его и прижимает к двери, не отрывая губ от кадыка. «И люди фальшивят».       «Они поют на английском, кого это волнует».       «Детка», — мурлычет он. В ответ — стон. «Я не хочу здесь трахаться».       Покачивание бедер резко прекращается, и Чимин сильнее сжимает ноги, чтобы не соскользнуть. Чонгук смотрит на него из-под полуприкрытых век. Может, он перешел черту, к которой Чонгук не собирался приближаться. Может, он просто хотел чего-то более легкого, более непосредственного. И как раз в тот момент, когда он собирается поправить штаны, чтобы отвлечься, Чонгук снова говорит хриплым голосом:       «Сколько времени потребуется, чтобы добраться до твоего дома?»       «Меньше десяти минут».       «Ну, пошли».       «Куки», — снова.       «Чимин, у меня сейчас штаны лопнут».       «Ребята…»       «Они знают, как добраться домой. Карты Google»,— поцелуй, — «Хоби-хён», — поцелуй.       «Дело не в этом». Еще один поцелуй, еще один стон, уже неизвестно от кого. «Это последний раз, когда мы видим их, пока неизвестно, когда снова получится. Они идут в армию через две недели. Я хочу извлечь из их пребывания здесь максимум пользы». Чонгук упрямо молчит, не отпуская его и не ослабляя давления. Но он прекращает рисовать круги языком за ухом. Он слушает. «Мы пожалеем, если уйдем».       Дыхание немного выравнивается, прежде чем начинает успокаиваться. И Чимин в одном мгновении, чтобы сползти по этому телу и опуститься на колени, предавшись своей любимой молитве. Но Чонгук фыркает, ворчит. И, наконец, кивает. Ботинки стучат, когда Чимина приземляется обратно на пол. Он разглаживает одежду, поправляет волосы. И Чимин смотрит вниз на свои ноги, чтобы убедиться, что он не на коньках. Что это не комната скользит под ним, а он плывет. Как будто его все еще несут. И время течет между песнями, пока не зажигается свет и все не кажутся уже не такими юными, как в темноте, а более сонными и занятыми, и улица гармонирует с разговорами, которые внутри не имели смысла. Молчат только семеро парней, которым не больше двадцати и которые прижались головами друг к другу в кругу под светом уличного фонаря. Со стороны кажется, что они молятся, но повторяются только давнишние обещания. Белая фигура пересекает дорогу, и Чонгук первым разрывает круг, чтобы попытаться догнать ее. Чимин хватает его за толстовку, а остальные хватают Чимина. Бродячих собак нельзя трогать. И в эти секунды, в этом треске швов они выглядят как корабль, готовящийся к отплытию.

***

      «Ты бы хорошо смотрелся с рыжими волосами», — говорит Чонгук под светофором.       Чимин смотрит на него, затем на его ладони. Они — красное видение среди ночи. Кожа и одежда, зубы, ресницы. Они выглядят так, будто прямиком из ада. Нет, говорит Чонгук, они выглядят как Кэрри на выпускном. И он кружит вокруг Чимина в импровизированном вальсе, затем хватает его и раскачивается вместе с ним. В один момент Чимин кружится на цыпочках, а в следующий — мир переворачивается с ног на голову. Асфальт имитирует серую жвачку. Небо — это горло. Город карикатурит зубы старика, а Чимин висит над вселенной на руке, обхватывающей его талию. И он смеется, его волосы почти касаются земли, потому что он знает, что не упадет, пока зависит от Чонгука, и светофор окрашивает зеленым мостик, которым его тело завершает танец. Теперь они в джунглях, и пешеходный переход превращается в мост, полный сломанных досок, потому что для Чонгука жизнь — игра и пропасть, и в эту ночь для Чимина тоже. Мизинцы переплетаются, чтобы прыгать вровень, бежать вровень. А другой тротуар заставляет их убегать от статуи бронзового тигра, и они все еще сцеплены вместе, когда достигают сада, охраняющего южные ворота жилого корпуса. Вчера Чонгуку нравились миндальные деревья. Но сегодня он смотрит только на Чимина. «Я имел в виду, с розовыми».

***

      Он помнит все. Как впервые увидел его, на синем диване, который спустя несколько месяцев был обит коричневой тканью. С этой эмо-челкой и майкой баскетбольной команды, за которую, как он позже узнал, Чонгук даже не болел. Клетчатые вэнс и рекламный слоган. Чимин помнит, что в следующий раз, когда он вернулся в тот дом с двумя чемоданами, набитыми вещами из его шкафа, заменили абажур на подходящий к ковру. И что в тот вечер на ужин кусок не лез ему в горло, потому что, когда он пригласил Чонгука в кино, тот сказал, что предпочитает посмотреть сериал дома, а комната Чонгука была слишком тесной для двух малознакомых людей. Как он впервые позволил Чимину воспользоваться пультом от телевизора, и все те первые разы в последующие месяцы. Как впервые рассмешил его и весь день повторял про себя шутку, которая сработала. Как впервые Чонгук дал ему немного оставшегося сока. Как впервые они поспорили, и уступил лишь Чимин, и как впервые получил сообщение с извинениями. Он помнит время года и освещение во всех этих сценах. Принимал ли он душ утром или вечером в тот день, и последнее, что он ел, когда это случалось.       Но если бы Чимину пришлось выбрать что-то одно, если бы он был вынужден забыть все остальное, он бы запомнил тот первый раз, когда увидел его плачущим. Чонгук только что разбил керамический магнит, который сделал для него дедушка, и Чимин все еще не знает, в чем конкретно дело. То ли в том, что Чонгук был босиком, то ли в том, как он вытирал слезы, но не сопли, то ли в том маленьком пучке волос на макушке; но Чимин понял, что это не просто увлечение, не братская привязанность, и он мог бы поклясться, что даже солнце скрылось от стыда. Он был влюблен, и, вероятно, пути назад уже не было. В тот день он склеил все кусочки, которые смог отыскать на кухне, чмокнул его в щеку и пережарил рис. И теперь он ласкает эту голову между своих ног, без приличий и без пижамы, и он не может понять, как они здесь оказались. В этой постели. Этим летом. И он вспоминает первый поцелуй в темноте, и первый поцелуй при свете дня. Первый оргазм, первый душ. И он гадает, сколько еще таких первых раз осталось, и можно ли придумать новые. Он больше не хочет выбирать, он хочет их все.       «Открой ящик», — шепчет Чимин. Потому что он собирается отдаться трению и не позволит ночи закончиться в этом рту.       Чонгук хмурит брови, все еще не отпуская его, как будто он говорил на другом языке. Чуть погодя раздается чмокающий звук, Чонгук встает на колени и идет по матрасу. Чимин видит, как в небольшой впадине между грудными мышцами выступает пот. У него до сих пор блестит сосок от слюны. Чонгук выглядит впавшим в транс, когда смотрит на прикроватную тумбочку. И сбитым с толку, когда до него доходит. Внезапно его глаза превращаются в черные шарики, и устремляются к Чимину.       «Серьезно?»       Чимин изучает его черты. Лежа на спине, он молчит в ответ. Он хочет увидеть, что говорят его брови и морщит ли он нос.       «Только если ты хочешь». Спокойствие на этой коже. Спокойствие во всей комнате. Чонгук мычит, вертя в руках маленькую пластмассовую бутылочку. «Я чист».       «Конечно», — поспешно отвечает Чонгук.       «Я имею в виду… ну, ты понимаешь». Он не понимает. «Чистый». И следующие три удара сердца превращаются в шесть, когда навязчивая мысль слетает с его языка. «Но если ты был с кем-то другим в это время...»       «Что?»       «Все в порядке». Это не так. «Но если ты не пользовался...»       «Я ничего ни с кем не делал. А ты?»       «Нет».       Чонгук смотрит на него мгновение, два, пока не находит что-то, что заставляет его кивнуть. В темноте он похож на абстрактную картину, созданную из темно-синих полос света, пробивающихся сквозь жалюзи. Произведение искусства, которое убирает презерватив обратно в ящик и зажигает серебристую улыбку в дюйме от его лица. Чимин моргает от яркости. Сейчас все иначе. Чонгук выглядит таким же, каким он его узнал. С глазами мальчишки, который игнорировал его за завтраком, но шпионил за ним во время танцев. В ладони Чимина появляется маленькая бутылочка, которую он узнает на ощупь. Он чувствует ее, сжимает ее. Это способ Чонгука признаться, что он не знает, с чего начать. Нанеси немного здесь, говорит Чимин, и там, он указывает. Еще немного, он целует его. Вдалеке лает собака, и Чонгук нервно смеется. И Чимин тоже хихикает. Потому что он не помнит, чтобы когда-нибудь прелюдия и подготовка приносила ему удовольствие. Это всегда было как отстоять очередь перед поездкой на аттракционе, формальностью, которая только вызывала у него лишь необходимость извиниться. За беспокойство, за ожидание. Но Чонгук никуда не торопится, горящий желанием обойти каждый уголок его тела, и он посещает его снова и снова, языком и пальцами, скручивает и складывает его по своему желанию, словно делая оригами. Он все тот же парень, какой же красивый, и если Чимин закроет глаза, то сможет увидеть его одетым в черное, с браслетом Nirvana на запястье, и они на каменном полу собирают скворечник без каких-либо инструкций. Все на интуиции и любопытстве.       Палец звонит в колокольчик, о существовании которого он не подозревал, и Чимин сдерживает первый стон. Он мог бы остаться и жить там, в этом ненавязчивом вторжении. В звуке растираемой смазки и в этом сосредоточенном хмуром лице на уровне его пупка. Продолжай, вздыхает Чимин. И это начальный залп.       Они встречаются, как и договорились: лицом к лицу, чтобы видеть друг друга. Какой же он красивый, какой же он красивый. И как же знакомо звучит эта икота, которую он всегда слышал у Чонгука, когда тот рисовал. Ожерелья спутываются в объятиях, когда Чимин обвивает его. Руками, ногами. Поверх этого подарка его ноги образуют бант. И легким ударом пятки он дает сигнал к началу. И Чонгук толкает. И вдруг он вздрагивает. И возобновляет и дрожит, выдыхает «ух ты», от которого у Чимина бегут мурашки по коже. Чимин выдыхает, когда Чонгук погружается в него. Тихо, медленно. Потому что, если никто из них не торопится, может быть, это никогда не закончится. И, может быть, Чонгук хочет того же. Или, может быть, из-за переизбытка стимуляции он двигается так медленно или боится причинить боль. Но Чимину нравится, когда больно. Ему нужно что-то, чтобы находиться в сознании; что-то, что привяжет его к кровати, прежде чем он улетит в окно, как в том повторяющемся сне, который ему снится, когда он скучает по Пусану. Бедра сближаются, секунды тикают. И он хочет знать, как дела у Чонгука, о чем он думает, чувствует ли он то же, что и Чимин в первый и единственный раз, когда он кому-то вставил. Как будто его член сжимают в самом тугом кулаке на свете. Но он не может говорить. Он не может вспомнить ни единого слова ни на своем языке, ни на любом другом. Только имя. Поэтому он цепляется за это. Чонгук, Чонгук, Чонгук. А затем за его плечи. Как ему могло так повезти? Чью удачу он украл, чтобы оказаться под этим телом, и почему он не чувствует себя виноватым?       «Теперь можешь продолжать, я в порядке».       «Ладно».       Но вздохи следуют один за другим, и единственное, что двигается — это его ногти, оставляющие белые полосы на спине, словно он катается на коньках по льду.       «Ты не хочешь?»       «Я не могу».       «Почему?»       Чонгук колеблется, прежде чем ответить.       «Потому что я сейчас кончу», — наконец говорит он, и Чимин замечает, как вспыхивают его щеки. И подбородок Чимина дергается, затем живот, а затем веки, и посреди темноты простыни трепещут в беззвучном смехе. «Не двигайся», — умоляет Чонгук. «Не смейся. Недвигайсянедвигайся…»       Содрогание прерывает мольбу и он распрямляет конечности, которые приковывают его к матрасу. Чимин нарушает тишину трелью, которая разносится через окна всей округи. Это уже второй раз за эту ночь, когда он так смеется. И как только к нему присоединяется Чонгук, он уже не может остановиться. Он смеется последние несколько дней и последний месяц. Потому что он скучал по этим беззвучным стонам и по череде поцелуев после. Потому что Чонгук все еще внутри, и он не хочет, чтобы он выходил. Он смеется несколько минут, до изнеможения. И, засыпая, смеется еще раз. Это не было быстро, это длилось четыре года. И это был лучший секс в его жизни.

***

      «Но что насчет?»       «Тсс».       «Я не могу уснуть».       «Не говори».       «Я могу лучше».       «Нет».       «Да».       «Который час?»       «Я действительно могу лучше».       «Стоп».       «Мы сделаем это снова?»       «Ты серьезно?»       «Я не имею в виду сегодня».       «Боже мой».       «Это значит “нет”».       «Куки, я даже не думал из-за этого прекращать все».       «Но ты сказал, что мы поговорим, когда я вернусь».       «Когда ты вернешься».       «О том, кто мы друг другу?»       «Детка».       «Да».       «Ложись спать».       «Просто краткий обзор».       «О том, чего мы хотим друг от друга и что мы можем дать друг другу».       «Как при разводе?»       «Как при проекте».       «Я не понимаю, о чем тут договариваться. Я хочу все и предлагаю все».       Чимин улыбается подушке. Какое странное желание плакать, от которого не холодеет в груди.       «У всех есть условия».       «У меня только одно».       «Скажи это».       «Ты прав, давай отдохнем».       «Ты уже разбудил меня».       «Я хочу, чтобы ты ждал, пока я буду в армии, как только закончится учеба».       «Через два года?»       «Моя учеба».       «Только если ты не будешь оставаться на второй год».       «Ладно», — признает он через некоторое время. «Теперь попроси о чем-нибудь столь же сложном».       «Зачем».       «Для связи».       «Наши родители».       «Что с ними?»       «Запрещено говорить хоть слово о нас, пока мы оба не будем согласны».       Тишина.       «Будем ли мы когда-нибудь? Согласны».       «Я не знаю».       Тишина, тишина, тишина. Наконец Чонгук вздыхает в потолок.       «Твои друзья».       «Я не собираюсь прекращать с ними видеться».       «Я хочу, чтобы ты меня с ними познакомил».       «Это просто».       «Я простой парень».       «Чушь собачья».       «Ладно».       «Скутер. Все кончено».       «Хён».       «Ты сам это начал».       «Ладно. Только если ты не отдернешь руку, когда я схвачу ее на улице».       «Ладно. Но не хватай ее на улице».       «Посмотрим».

***

      Где-то среди ночи храп сплетает шарф вокруг шеи Чонгука. Влажный, пушистый. Такой теплый. Он любит зиму, — бормочет он во сне.

***

      Соседская кошка точит когти о его москитную сетку, и Чимин понимает, что уже девять часов. А через некоторое время сосед сверху откроет окно и чихнет от перепада температуры, и к тому времени, как он бросит первый окурок в цветочные горшки во внутреннем дворике, он уже спланирует первую поездку с Чонгуком в маленькие прибрежные городки, которые, как он упомянул, хотел бы посетить. И перед отъездом он мысленно переберет ингредиенты, необходимые для приготовления супа гёдза, и решит, что капуста не нужна. И он будет считать минуты, оставшиеся до отправления утреннего автобуса. И минуты до его возращения. И в десять часов он услышит, как открывается металлическая ставня магазина виниловых пластинок. И Чонгук снова в его объятиях, под простынями, которые он больше не гладит, в этой маленькой, захламленной комнате.