Излом

Веришь в бога

Боишься в ад

Надеваешь маску

В ней тебе не тесно

Когда летит снаряд

В детскую коляску

{Женя Мильковский - где же твое сердце?}

***

Хенджин рос в глубоко религиозной католической семье. Отец был священником, и вся их жизнь вращалась вокруг церкви, греха и страха Божьего. Но святость в их доме была только внешней — под святостью отца скрывался холодный, жестокий человек, лишённый любви к собственным детям. Каким бы "святым" отец не показывал себя людям,наедине с Хенджином он был не просто моральным уродом и тираном,он был насильником,часто нисилуя сына на протяжении трёх лет, начиная с двенадцати лет. Никто не знал об этом не мать,не братья,не бабушки,никто,Хенджин боялся,ненавидел,стыдился этого. Собственный отец насилует сына,скажи кому засмеют. Старший из четырёх, Хенджин с малых лет взял на себя роль щита для младших. Он не молчал, когда их наказывали. Подставлял спину, когда отец срывался. Он не давал бить младших "его детей" как часто он говорил, даже если сам потом лежал с синяками. Мать каждое утро будила всех — с рассветом, без исключений. Молитва. Колени на холодном полу. Литания наизусть. Никто не смел пикнуть — слово против, и тебя заставят отмаливать в одиночестве, на коленях перед статуей Девы Марии, пока кожа не станет кровавой. Или хуже — палка, холод, молчание за ужином. Хенджин с детства чувствовал: он другой. В тринадцать он понял — его не тянет к девочкам, как учили на проповедях. Его тянет к парням. Он не называл это «грехом», но знал: если родители узнают — он перестанет существовать. В пятнадцать он влюбился. Тихо, по-детски, искренне. Его сердце билось так, как ни одна молитва не заставляла. Парень, которого он встретил, стал его светом в этом темном мире,его святых родителей. Они встречались тайком. Однажды, когда, казалось, дома никого нет,Хенджин поцеловал его прямо у себя в комнате. В этот момент дверь распахнулась. Мать. Её лицо исказила паника. Крик. Как будто она увидела дьявола в собственном сыне. Началось "очищение". Святая вода, пост, исповедь, молитвы с криком, с болью. Его заставляли стоять часами перед иконами, пока не подгибались ноги. «Ты — осквернённый. Ты — боль церкви. Очисти душу, пока не поздно», — твердили родители. Но ничего не менялось. Потому что он не был грязным. Он просто был собой. Хенджин часто думал о том,почему его так ненавидят,он ведь не выбирал кем стать. Часто перед сном он думал. Я устал. Я не хочу больше молиться за то, чтобы быть другим. Я не хочу просить прощения за чувства, которые даже не выбирал. Я не выбирал, кем быть. Если Бог действительно есть — пусть Он видит меня. Настоящего. Не того, которого вылепили молитвами, палками и исповедями. Я просто хочу дышать. Я хочу любить — не скрываясь, не дрожа. Хочу проснуться утром — и не чувствовать вину за то, что проснулся. Единственной, кто не отвернулся, была бабушка. Она смотрела на внука и не видела греха. Видела лишь чистую душу своего любимого внука «Бог, в которого я верю, не карает за любовь», — сказала она и забрала его к себе. Хенджин помнил тот день,когда бабушка пришла его забирать,словно этот день был вчера. Отец сидел молча, сжав пальцы на коленях. Мать бледная, с перекошенным лицом. Хенджин стоял в углу, словно тень. — Ты ведь священник, — бабушка смотрела прямо на сына, — а ведёшь себя, как палач. — Он грехом запятнан, мама, ты не понимаешь! Это... это болезнь! — выкрикнул отец. — Нет, дорогой, болезнь — это ваше безжалостное сердце. — Он поцеловал мальчика! Ты хочешь сказать, это нормально?! – вмешалась мать — Я хочу сказать, что он всё ещё ребёнок. И он не одинок. А ты, ты сломала его, думая, что выполняешь Божью волю. Мать замолчала. Бабушка поднялась, подошла к Хенджину, положила руки на его плечи. — Мы уходим, — сказала она твёрдо. — Пока вы не превратили веру в оружие окончательно.

***

Прошло несколько лет. С тех пор как бабушка забрала Хенджина, многое изменилось — но не боль внутри. Он вырос. Стал самостоятельным. Сменил имя в резюме. Убрал всё, что могло напоминать о том доме. С семнадцати он работал барменом — сначала в дешёвых забегаловках, потом в клубе. В клубе пахло потом, алкоголем и чужими жизнями. Тут никто не спрашивал, откуда ты, какой у тебя Бог, что ты думаешь о любви. Клуб принимал всех — если ты наливал быстро, улыбался иногда и не вмешивался в разборки. Хенджин подходил идеально. Он был красив, холоден и ни к кому не лез в душу. За восемь лет он повидал всё. Увидел слишком много лиц. Слишком много одиноких глаз. Но один человек всё равно врезался в память — Хан Джисон. Джисон всегда приходил на его смену. Неизменно. Будто вымерял время, подстраивался под график. У него были тёмные круги под глазами, затуманенный взгляд, губы, будто давно не знали улыбки. Он заказывал одно и то же. Почти не говорил. Только смотрел. Хенджин однажды усмехнулся: — Начинаю думать, что ты приходишь не пить, а меня проверить. Джисон только пожал плечами и тихо бросил: — А если и так? Обычно Хенджин был равнодушен. Он спал с кем хотел, смеялся, когда нужно было, и держал дистанцию. Но с этим парнем... Всё было иначе. Он заставлял его смеяться не тогда, когда нужно было — а когда по-настоящему хотелось. Разговаривать. Не по сценарию. Не ради секса. Просто — говорить. И слушать. И всё же каждый их вечер заканчивался одинаково — ночь, комната, горячие поцелуи, скинутая одежда и утреннее молчание. Они не говорили, что это что-то значит. Они даже не договаривались. Просто снова и снова оказывались в одной постели. Без обещаний. Без надежд. Хенджин думал, что в этот раз всё будет так же. Та же музыка. Те же глаза. То же прикосновение. Но у судьбы были другие планы.