11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Рост самого высокого игрока их команды составляет сто восемьдесят шесть сантиметров. Рост самого низкого — сто шестьдесят семь. Разница — девятнадцать сантиметров. Когда Чанбин разговаривает с Юнхо, ему приходится задирать голову, чтобы смотреть в лицо их центрального блокирующего. — Мне! И когда Чанбин старается пробить блок, его рост никогда не должен становиться оправданием для проваленной попытки. Свисток. Семнадцать-шестнадцать. Твою мать. Но вообще-то он очень рад, что Юнхо на обычных, а не тренировочных играх всегда на одной половине площадки с ним. Средний рост их игроков составляет сто семьдесят пять с половиной сантиметров. Они одна из самых невысоких студенческих команд среди тех, с которыми они когда-либо играли. Ёсан по ту сторону на подаче. Мяч заносит в сторону, Уён ныряет на пол, чтобы успеть принять хоть как-нибудь — Чанбину всегда кажется, что он любит падать для драматизма, но в этот раз это явно было оправдано. Мяч мельтешит очень быстро. Чанбин давно привык к тому, что несколько мгновений — и уже прибавляется очко. Сан на их стороне — это огромное преимущество. Семнадцать-семнадцать. Ещё десять секунд — и за это время успевает произойти подача и розыгрыш на той стороне площадки. Высота блока Минги — триста восемнадцать сантиметров. Мяч касается его ладони, резко меняя траекторию. Выручать приходится Чану, следующее касание — Минхо, последнее — Чанбину. Теперь на той стороне падает и делает лёгкий перекат Хонджун — мяч взмывает вверх, Сонхва передаёт его Чонину, но атака приходится прямо в сетку. Ладно, они только взяли малыша — ему простительно. Тем более что кланяться в извинение он не забывает, несмотря на свою лёгкую пубертатную язвительность. Восемнадцать-семнадцать. Длина ладони Сынмина — девятнадцать с половиной сантиметров. Из него выходит очень хороший блокирующий — пусть рост и не самый высокий, но скорость реакции отличная, мозг работает быстро, всегда остаётся холодным и никогда не теряет капельку безжалостности. Только с прыжком бы ему всё-таки поработать, да. Девятнадцать-семнадцать. Может, обойдутся и без пятой партии, если продолжат в том же духе. Восемнадцать-девятнадцать. Или нет. Скрип кроссовок, свисток, лёгкость мяча в руках, глуховатые звуки его удара об пол и более звонкие — об их тела. Ноющие ноги, мокрая одежда и полное безразличие к этому — сейчас совсем не до этого. Двадцать-восемнадцать. Рост Сонхва от пола до кончиков пальцев вытянутой руки — двести тридцать сантиметров. Чанбин рад, что у них с его парнем идеальное взаимопонимание на площадке, но не тогда, когда они играют против него, ладно? Хотя в каком-то смысле спасибо, что Хонджун только в защите. Принимает мяч, не надо Джисону хихикать в его голове, как пятикласснику над словом многочлен. Он и на этот раз удачно преподносит Сонхва мяч, как отрубленную голову врага, — его пас уходит Юнхо, который пробивает блок Минги. И наверняка потом показывает ему язык. Они часто шутят, что после тренировочных матчей кого-то дома ждёт злой муж с заявлением на развод, но Чанбин считает, что толика здорового соперничества только укрепляет брак. И он, судя по публичной-личной жизни их игроков, прав. Девятнадцать-двадцать. Косяк Чанбина. Чонин немного переигрывает и уничтожает своего хёна — вроде как его это не особо колышет, но тот точно видит тень маленькой улыбки, когда Ян отворачивается. Двадцать-двадцать. Косяк Уёна. Со становится чуть легче — это ощущается практически как моральная поддержка с его стороны. И не потому, что они оба проебались — просто если Чон Уён в порядке и всё ещё показывает большой палец с пола, который только что рыл носом, то они могут убить Бога. Двадцать один-двадцать. Время Ёсана на подачу — шесть секунд. Могут пойти на добив. Он действительно стал брать больше эйсов — Чанбина безумно радует это в целом, но сильно напрягает сейчас. Нет, ладно, он соврёт, если скажет, что его это немного по-мазохистски не радует. Круче соперники — больше шансов быть подготовленным ко всему, всё такое. Двадцать два-двадцать. Да, радость действительно несколько мазохистская. Чан неловко улыбается Чанбину, когда мяч снова отправляется на ту сторону площадки. Двадцать три-двадцать. Высота прыжка Сана при атаке — триста двадцать девять сантиметров. Когда у Уёна наконец-то получается поднять мяч в воздух, Чхве решительно берётся за то, чтобы как минимум нагнать по счёту ту часть команды. Он забирает три очка со своих подач, пока его бойфренд по-фанатски визжит на фоне (честно говоря, Чанбин на третьей смущенной улыбке в ответ думает умолять тренера о том, чтобы их больше не ставили вместе на тренировках) — а потом встречает преграду в виде рук Юнхо. К падающему мячу устремляются трое — но никто не успевает. Двадцать четыре-двадцать три. С Сынмином на подаче сложностей нет. Чан — первое касание, Минхо — второе, Чанбин готов взять пас, но связующий вместо передачи изящным движением сбрасывает мяч и забирает для них двадцать четвёртое очко. А потом снова что-то идёт не так, а потом ещё раз и… Очаровательно. Всё-таки у них будет пятый сет. Число двадцать шесть оказывается на стороне табло инопланетного выводка Сонхва и Джуна. Их отпускают на короткий перерыв, чуть больше протокольного на пару минут. Чанбин, как обычно, вливает в себя воду и перебрасывается несколькими словами с парнями — в том числе и с Чонхо, который находится в зале теперь не в привычном амплуа игрока, а помощника тренера. Даже если его травмированная нога более-менее придёт в норму, то не так скоро — Чанбин уже не успеет застать его возможное возвращение. А потом он задумчиво слушает, как гудят и шумят мозг и тело. Бесполезно и бессодержательно, будто белый шум, лишь погружая его в транс и отгораживая от остальных. Наверняка ему посоветуют нормально отоспаться, но дело-то не в этом. Ноль-ноль. И вот они снова здесь. Все саламандры на своих местах — или ящерки, если вы не разбираетесь в земноводных, хотите их подразнить или приласкать, как маленьких котят. Ян Чонин, номер 12, доигровщик. Один-ноль. Ноги жутко тряслись от усталости и волнения у всех, но адреналин приказал играть, играть, играть до победного. И они старались как могли. Они не делают иначе. Ким Сынмин, номер 11, центральный блокирующий. Два-ноль. Сан хорошо начал. Два эйса подряд. Чанбин даже заулыбался, хотя и знал, что ещё совсем рано. Кан Ёсан, номер 10, центральный блокирующий и пинч-подающий. Два-один. Да, рано, конечно. Но и сет даже до разгара ещё не дошёл — никаких окончательных выводов, только игра, игра, игра из последних сил. Чон Уён, номер 9, либеро. Три-четыре. Перед глазами постоянно мельтешила ядовито-жёлтая футболка посреди остальных чёрных — вроде привычно, но в тот раз Чанбина это почему-то только больше нервировало. Хотя угрозу должны были чувствовать соперники, а не он. Чхве Сан, номер 8, диагональный. Шесть-шесть. Может быть, он просто до сих пор ищет надуманные знаки? Такие же надуманные оправдания? Сон Минги, номер 7, центральный блокирующий. Восемь-шесть. Никто не брал слишком большого преимущества в очках — но раз за раз, передача за передачей, и всё, сет окончен. Чанбин страшно боялся упустить момент игры. Не то чтобы произошло это, просто… Чон Юнхо, номер 6, центральный блокирующий. Девять-шесть. Чанбин уже даже забыл, где чьи косяки были. Зато помнит, как Юнхо после пробитого блока пощекотал Минги по плечу, и тот ему устало, благодарно улыбнулся. Со Чанбин, номер 5, доигровщик. Девять-восемь. Помнит, как смотрел на свои кроссовки и был готов выплюнуть лёгкие. Ну и пусть — он и без них продолжит играть. Ким Хонджун, номер 4, либеро. Одиннадцать-десять. Он помнит головокружительную смесь из гомона, криков, бесконечной череды свистков, скрипа обуви, собственного загнанного дыхания, коротких поддерживающих слов Чана и ударов по мячу, бьющих в самую черепную коробку. Ли Минхо, номер 3, связующий. Двенадцать-двенадцать. Чанбин занимается волейболом с детства. Страшно подумать, сколько часов он ему посвятил (или всё-таки убил?), сколько мячей принял, сколько пропустил, сколько раз прогуливал занятия ради тренировок, сколько времени потратил на улучшение своей физической формы, сколько получил травм, сколько сокомандников прошёл, сколько метров, сколько сантиметров, сколько часов, сколько секунд, сколько, сколько, сколько. Пак Сонхва, номер 2, связующий и вице-капитан. Четырнадцать-тринадцать. Но ярче всего — навязчивее всего — Чанбин помнит, как самый последний мяч по чистому «так получилось» достался ему. Бан Чан, номер 1, доигровщик и капитан. Второе касание минует связующего. Чанбин успевает поймать полусекундный взгляд Чана в его сторону — у него самая выгодная позиция сейчас. И он пасует Со на атаку в прыжке. У него нет времени подумать, что лучше бы хоть как-нибудь отдал мяч Сану — надо бить. Даже через блок из всех трёх человек на той стороне площадки — внезапно хороший, исключение, а не правило, но Чанбин не располагает ни толикой секунды, чтобы удивиться. Зазора между руками особо нет, собственный прыжок не слишком высокий — и он опасно бьет практически вдоль линии поля, рискуя запросто попасть в аут. Свисток. Пятнадцать-тринадцать. Его команда (да и вторая тоже, доигровщик всё равно свой же) одобрительно гудит, кричит и хвалит, Уён оказывается рядом раньше всех, чтобы радостно задушить Чанбина, а потом он чувствует ещё кучу сжимающих, похлопывающих и обнимающих его рук. Улыбается даже — не может не. Затащил. Хотя бы против своих. Он помнит, как нырнул на пол в последний момент — некрасиво, больно — и не почувствовал удара мяча ни об какую часть руки. Глухой стук повторил ритм ёкнувшего от испуга сердца. И ещё. И ещё один. В ушах было только это — и собственное замершее на несколько секунд дыхание, пока он осознавал, что случилось. — Строимся, ящерки, на сегодня почти всё. Все молодцы. Примерно половина ладони — вот столько Чанбину не хватило в прошлом году, чтобы они вышли в финал. Вот в чём дело. Строятся по номерам, Чанбин — между Юнхо и Хонджуном. С одним разница в девятнадцать сантиметров, с другим — шесть. Почти половина их команды чуть выше ста семидесяти, но больше никто не ниже. — Чанбин. Последняя атака отличная, хотя и рискованная. Советую тебе больше сосредотачиваться на игре. Может быть выспаться. Ты очень сильно уходишь в себя и плохо следишь за площадкой. От этого вылезают ошибки. — Да, тренер, — он слегка кланяется. — Спасибо. Буду внимательнее в следующий раз. С таким же успехом у тебя могли бы быть более длинные руки. С таким же успехом ты мог бы упасть позже. С таким же успехом тебе могло повезти больше. Ага. А ещё Чанбин просто мог родиться с более удачными для волейболиста генами. И так небольшой кризис половины ладони и маленького роста — не без помощи остальных, потому что над ним любили беззлобно похихикать все, — перерос в ощущение, что вся его жизнь отдаёт упущенными возможностями, полумерами и «немного не хватило». В раздевалке привычно пахнет… ну, как может пахнуть целая мужская волейбольная команда после тренировки, Чанбин уже давно не обращает внимание. Переговоры, смех, мокрые издевательские тисканья и приставания к своим друзьям и бойфрендам, душ, полуголые тела, вжикающие молнии на сумках — новый круг их рутины. Последний для Чанбина. Он уже решил, что не будет учиться дальше. И это первая вещь, с которой он определился. Вторая — это то, что они обязаны выиграть в этом году. Пусть всё закончится на хорошей ноте. На чувстве, что столько лет не прошли впустую. Что хотя бы раз в жизни Чанбина было достаточно. — Ты идёшь? — Дай мне пару минут. Чан согласно кивает, ничего не спрашивая, и мягко говорит: — Буду ждать тебя в столовой. А потом уходит. Чанбин откидывает голову назад, прижимая её к стене, и вздыхает. Стало тихо после того, как все разбежались. Было бы проще, если бы его мотивация ощущалась… здоровее, что ли. Без вины, без абсолютной растерянности, отчаяния, сожаления, стыда, злости, шатающейся под ногами земли, рассыпающейся самооценки и экзистенциальных вопросов. Вдвойне хуже от того, что все вокруг веселятся и получают искреннее удовольствие от всего, что бы с ними ни происходило. Относятся ответственно, но ощутимо легче. Они все не занимались волейболом постоянно с семи лет. Они занимались чем-то ещё, помимо волейбола. Они хороши в чём-то ещё, помимо волейбола. Они достаточно хороши в чём-то другом, чтобы знать, чем они будут заниматься в ближайшее время. У Чанбина такой роскоши нет. Столько секунд и сантиметров — чтобы что? Посвятить своему хобби всю жизнь и понять, что в конечном итоге это ни к чему, кроме небольшого кризиса половины ладони и маленького роста, не привело? Чанбин тренировался достаточно, чтобы больше ничего не уметь и не знать, как взяться за что-то другое после стольких лет одного и того же. Но для профессиональной карьеры этого всё равно всегда было мало. Мешало ли то, что он никак не мог определить статус волейбола в своей жизни: увлечение или профессия мечты? Его неуверенность в том, что это именно то, чего он хочет от жизни? Или так попросту получается статистически, что не всем суждено стать выдающимися людьми, несмотря на приложенные усилия, и есть потолки, которые не пробить без таланта, связей и генов? Всё вместе? Он выходит обратно в зал и прямо так, в обычной одежде, яростно пробивает несколько мячей со всей силы, с такого прыжка, на который только способен. Недостаточно желания. — Давайте поднимем Чанбина, чтобы он хотя бы раз посмотрел, что происходит на той стороне площадки. Недостаточно роста. — Амплуа Чанбина? Большая маленькая угроза. Не хватает техники. — Прыжок Сана составляет два Чанбина. Недостаточно стараний. — Отдай ему мяч, хватит издеваться над детьми. Не хватает скорости. — Маленький широкий хён. Недостаточно способностей. — Не расстраивайся, мужчины до двадцати пяти растут. — А Чанбин особенный, он растёт не до двадцати пяти лет, а до двадцати пяти молекул вверх. — И трёх миллионов вширь. Тебя. Недостаточно. Так глупо. Глупо же, правда? Никогда это его не задевало, только веселило — пока он не завалил их последнюю игру. Они не жестоки к нему, они, нахрен, гордятся своим другом и крутым опытным доигровщиком с маленьким ростом — просто проблема в самом Чанбине и что теперь его сантиметры ассоциируются со всеми «недо-». Он бьёт по последнему мячу. Неаккуратно, зло, ладонь горит, он снова начинает тяжело дышать. В этом году нужно больше тренироваться. Чанбину ничего другого не остаётся. Просто играть. Просто держаться на последнем устойчивом клочке земли, который у него остался.

•••

Их стол в этот раз оказывается удивительно тихим — во многом потому, что нет Уёна. Есть башни, Эйфелева и Пизанская, привалившиеся к друг другу, Сан, который иногда переговаривается с ними и что-то показывает в телефоне, Ёсан в больших наушниках, зубрящий конспект из тетради, а ещё… Центр внимания всё же есть. И это даже не ящерки. Чан, Минхо — и их бойфренды напротив них. Чанбин улыбается, когда подходит поближе. Главная группа поддержки команды. Точнее, дуэт, но с такой энергией им более чем достаточно этих двух очаровательнейших трещалок. — Приветик. — Он ерошит Чану волосы и присаживается рядом так, чтобы не нарушить ничью идиллию. Чанбину даже под стол заглядывать не надо, чтобы знать, что у Криса с его парнем перекрещены ноги — очевидно, если они не будут держать друг друга каждую долбаную секунду, то попросту улетят в космос. — Что уже обсуждаете? Феликс и Джисон оживленно машут ему одновременно. С мячом они дружат не очень, но зато достаточно часто околачивались рядом и настойчиво проявляли дружелюбие, чтобы стать частью их компании. И всё же есть у них какая-то общая волна, по которой их легко вычислить как импостеров среди толпы волейболистов. По ним просто видно, что они абсолютно влюблены во всё, что связано с жизнью фанатов местной волейбольной команды и парней из её числа, но играть серьёзно и по правилам? С какими-то ограничениями, помимо гравитации и человеческих физических способностей? Так ещё и Чан-хён не всегда стоит рядом и с самой сопливой нежностью показывает, как правильно принимать мяч? И на Минхо-хёне не повисишь в любой рандомный момент? М-м-м, ну… нет. И вообще, скажите спасибо, что мы спасли вам жизни, выбрав место на трибунах, а не на площадке. После вопроса Чанбина Феликс немного смущается и пытается как можно незаметнее показать большим пальцем в сторону… Небольшого столика на пару человек в нескольких метрах от них. За которым сидит симпатичный парень с пшеничным ёжиком волос. Видимо, зря Ликс старается секретничать: ему совершенно пофиг, он уткнулся в книжку и как будто даже напрочь забыл, что взял себе что-то поесть. Если его поднос прямо перед собой не волнует, то происходящее вокруг и подавно. — Кто это? — но Чанбин на всякий случай понижает голос. — Хёнджин, — отвечает ему Феликс в тон, будто они правительственный заговор обсуждают, ей-богу. Он так близко наклоняется к Чанбину, что тот может разглядеть каждую его веснушку и блёсточку под глазами. — Он рядом со мной учится, видимо, на рекламе. Часто его вижу, думал, познакомимся с Джисоном, но потом я услышал, что он из принципа только с девочками дружит. И я заметил, что у него реально одни девочки вокруг. Чанбин хмурится. Он красивый, ухоженный и даже книжки читает, это же закономерно, нет? — Может быть… Феликс сразу его перебивает, понимая, о чём он думает. — Это я тоже слышал, но я не знаю, насколько остальным надо быть слепыми, чтобы не заметить, что они не поклонницы, а подруги. Он типа… выглядит как самый большой защитник лесбиянок, понимаешь? А есть ли более зелёный флаг, чем тот факт, что девочки ему доверяют и дружат с ним? Чанбин непонимающе моргает — к чему Феликс ведёт? Ну… пусть Бог благословит его вместе с подружками, хрен знает. Дружить с одними лесбиянками звучит как отличный образ жизни, честно говоря, в чём дело? Они вон тоже с гетеро не дружат — те боятся, что их будут лапать в раздевалках, и не приходят к ним. Да и вообще, чтобы попасть в команду, надо не отбор по способностям пройти, а поучаствовать в гей-оргии, засунуть в задницу волейбольный мяч и набить на груди огромную горящую саламандру. Все так говорят. Они не подтверждают, но и не отрицают тоже. Это же тайная часть посвящения, какой смысл её раскрывать? — Подожди, а почему так может быть? — спрашивает Чан. — Нет, я понимаю, мудрое решение, но вдруг там особенная причина общаться только с девушками? — Он же только перевёлся в этом году, — задумчиво поясняет Феликс. — Возможно, что-то случилось в его прошлом университете. — Я правильно понимаю, что вы всё ещё хотите познакомиться, но вас настораживают эти слухи? — уточняет Чанбин, удивлённый догадкой, что знакомство стало проблемой для такой социальной бабочки, как Ликс. Чуть ли не впервые на его памяти. — Да-а, именно, — Ли щёлкает пальцами. — Как думаешь, у нас есть шанс? — Я им говорю, что всегда можно просто подойти и узнать, — лениво и немного устало вмешивается Минхо, ковыряясь в баночке пудинга, словно повторил им это уже сто раз. Феликс задумчиво барабанит пальцами по столу. Чанбин замечает три чередующихся цвета его ногтей: розовый, голубой и жёлтый. Он пожимает плечами. — Возможно, если вы скажете, что Чан ловит мячи ебалом, потому что засматривается на своего бойфренда, Уён бежит ко всем целоваться после каждой выигранной партии, а Минги буквально шугается нашей же формы, то это внушит ему больше доверия? — Просто подойдите и скажите ему, что вы тоже зелёные флаги, потому что дружите с безобидными лузерами и малышами в телах больших горячих спортсменов, которые в десять вечера уже сладко сопят дома со своими парнями, — снова влезает Минхо, и Феликс с Джисоном, как по команде, одновременно поворачивают к нему головы, а потом возвращают взгляды обратно на Чанбина. Как можно вылезти из разных женщин и быть настолько похожими, господи боже. Вообще он почему-то только сейчас замечает, что все остальные за столом тоже подслушивают их вполуха. А Чанбину предложить нечего, кроме пинка. — Смелее, давайте-давайте, хватит тут трястись. Вас двое, он один. — И неизвестное количество лесбиянок, — взволнованно добавляет Феликс, но встаёт. Джисон за ним. — Вот и не начинайте с ним войну тогда. Всё просто. Идите. — Чанбину хочется добавить, что пошёл этот Хёнджин нахрен, если они, такие блестящие, яркие, чувствующие и ласковые котята, ему не понравятся, но он решает сдержаться. Он слегка толкает их в спины, проверяет, что они нормально добрались до чужого стола, и отворачивается. Пусть разбираются — а сам Чанбин через короткую паузу обращается к Чану: — Чан-хён. Ты сможешь завтра побросать мне мяч? — Подожди. Ах. Он оказывается занят тем, что следит, как Джисон и Феликс докладывают Хёнджину, что теперь он их друг. Чанбин выдыхает с трудно сдерживаемой досадой, почти раздражением, и его плечи понуро опускаются. Затем он замечает, что за этим наблюдают все. Даже те, кто не то чтобы заинтересован в сплетнях — но в их команде каждый раз так получается, что все про всех узнают против своей воли в том числе. Ёсан отодвинул наушник и смотрит, Сан развернулся (передаст потом Уёну, очевидно), даже башни одним глазом подглядывают, хотя обычно преисполненно живут в какой-то абсолютной ментальной изоляции от всего остального мира. Чанбин всё понимает — у части из них это последний год в университете, кто-то ощутимо и закономерно больше занят учёбой, карьерой и работой, кто-то… кто-то Чан, которого в последнее время не волнует ничего, кроме Феликса, потому что они наконец-то съезжаются, кто-то Минги, которому было неважно куда идти, только бы вместе с Юнхо, кто-то Сан, которого в волейболе больше всего радует вайб спортивного аниме, кого-то больше тянет на другие студенческие развлечения и так далее и тому подобное — типа, Чанбин бы понял, если бы ему сказали «отвали, Со, у меня по расписанию завтра гейский секс, послезавтра смена, а потом ещё и тест на следующей неделе», но… Но Хёнджин. Господи боже, сдался им этот несчастный Хёнджин, пролетающий мимо них, как комета, от которой даже ни единого кусочка на их орбиту не прилетает. Ладно Феликс и Джисон, у них случаются приступы «классный-чувак-знакомиться-срочно», но остальные-то что? Чанбин, всё ещё чувствуя недоумение, тоже поворачивается — то ли чтобы убедиться, что ничего интересного там не происходит, то ли от безысходности. Он не видит лиц Джисона и Феликса (хотя там и без этого понятно, что они болтают), зато прекрасно видит точёное лицо Хёнджина. Как его выразительные брови хмурятся и округляются, как кривятся и надуваются пухлые губы, как наклоняется в разные стороны голова — всегда по-аристократически сдержанно, едва-едва. Недоверие, непонимание, вопрос — с толикой равнодушия и гордости. Честно говоря, Хёнджин даже отсюда выглядит как человек, который знает себе цену. Он кажется очень уверенным и полностью держащим ситуацию под контролем — а это, когда на тебя наседают эти мальчики-зайчики одновременно, не так-то просто. Его рот двигается чётко и обычно недолго — ответы короткие и, видимо, резковатые. От Хёнджина разит роскошью в виде разрешения самому себе послать всех к ебени матери (хотя и роскошью в привычном понимании тоже), хорошей самооценкой, фразой «чао, персик, дозревай» и дистанцией с собеседниками, которую устанавливает он сам. Чанбин внезапно для себя обнаруживает, что в этом… что-то есть. Интересный персонаж. И не самый дружелюбный — понятно, почему с ним можно бояться заговорить. Но Феликс умеет находить подход ко всем, ещё и с Джисоном на подхвате. И где-то в моменте, когда взгляд Чанбина перемещается с полурасстёгнутой кремовой рубашки с закатанными рукавами на красивые крепкие предплечья, увитые золотыми браслетами, солнечные зайчики встают и смешно, чуть крадучись бегут обратно, как будто через поле боя, где их в любой момент могут подстрелить в спину. Они залезают за стол, и в ответ на кучу вопросительных взглядов Джисон, тушуясь, говорит: — Ну… он не сказал да. — Но и нет он тоже не сказал! — в их защиту добавляет Феликс. — Так с парнями он всё же общается? — Как я понял, он в целом не против, — горячо говорит он. — Не то чтобы мы ему нужны, но он и не послал нас напрямую, а если бы хотел, то точно послал без зазрения совести, так что… Они пересказывают свой разговор на весь стол. Чанбин аж начинает переживать, что теперь их становится слышно, и бросает ещё один косой взгляд на Хёнджина, чтобы проверить. Но тот снова сидит, уткнувшись в свою книжку, и ничего вокруг себя не замечает. Или делает вид, что не замечает. С этого всё и началось. С небольшого кризиса половины ладони и маленького роста со стороны Чанбина, который мечтал вернуть своей жизни непоколебимость, — и неоднозначности ответа со стороны Хёнджина, который всегда делал вид, что ему всё равно.