Глава 2
16 июня 2025 г., 20:21
— Я спросил их, кому они проспорили.
— А они тебе что? Покрутись-ка.
— Сказали, что никому. И что раз я сказал, что со мной из мальчиков не знакомится никто, кто совпал бы со мной по вайбу, то вот они здесь. Знакомятся.
— А ты им что?
— Типа… ладно. Спросил, как зовут, откуда.
— И как зовут? Откуда?
— Джисон, Феликс. Точнее, я спросил Феликса из-за имени.
— Да, Австралия, слышала немного. Он милашка. Мастер-классы по кавердэнсу ведёт, кто-то из моих одногруппниц даже была. Ещё покрутись. Покрутись, покрутись.
Хёнджин поворачивается к Рюджин и многозначительно приподнимает солнечные очки, упирая руку в бок. Ей не стыдно ни за «покрутись», ни за «а ты ему что? А он тебе что?».
— Не могу поверить, что ты смеёшься надо мной. Меня собираются украсть в свое царство радужные феи, а ты смеёшься.
Она пожимает плечами, снова окидывая его нечитаемым взглядом. Побег Хёнджина в мир шмотья в период встрясок нужно изучать под микроскопом. Или нет. Или лучше (для всех лучше) пусть его мозг останется исследованным на пять процентов, как океан.
— Где тебе самое место, разве нет? В чём проблема?
Она едва заметно сжимает челюсть, но Хёнджин всё равно это видит и отворачивается к зеркалу как-то… растерянно. Надо покрасить голову. Взять пиджак, а штаны коротковаты. Очки тоже неплохие, но у него дома есть похожие. Те он взял чисто для завершённости лука.
Слой, слой, ещё слой. Макияжа, краски, одежды, шипов. Пока все не отойдут от него ровно настолько, чтобы не касаться сердца.
Рюджин ждёт. Смягчившись, ждёт, что он позволит это сделать хотя бы на мгновение. И Хёнджину снова так жаль.
— Я просто жалуюсь, — говорит он так небрежно, как только может.
— Обычно ко мне ходят, чтобы я решила проблему, — говорит она совершенно справедливо: хотел бы «не хочу быть драматичной, но если бы я им отказала, я бы почувствовала себя так, будто пнула котёнка» или «делай как чувствуешь, маленький киви», то завёл бы речь об этом не с ней. — Хёнджин.
Они все заслуживают того, чтобы Хёнджин был с ними предельно честен и открыт.
Они все не должны чувствовать, что он постоянно ставит между ними какие-то препятствия и барьеры, а если даже и не ставит, то всё равно не позволяет подойти слишком близко.
Так он думает, когда хочет кому-нибудь позвонить и оживлённо щебетать четыре часа напролёт, хихикая и болтая ногами в воздухе, сразу после того, как случилась какая-нибудь сущая ерунда. Когда хочет апдейтить каждую смену своего решения в чате, потому что любит думать вслух. Когда зовёт их всех на шоппинг и рассказывает про маленькое происшествие Рюджин, потому что она не оставляет в покое то, что видит и чувствует.
Хёнджина никогда не оставляет в покое то, как он себя ощущает, видит и ведёт. Казалось бы, отличный мэтч, но…
Но потом его мозг просто берёт и выдаёт: стой.
Мы так не договаривались.
Отойди. Или пусть отойдёт она, если ты вдруг оказался заперт в примерочной перед огромным зеркалом, чтобы со стыдом смотреть на бесконечные слои на себе, на непонятное, едва знакомое лицо и на неё за твоей спиной.
Поджатые губы, выжидание, сочувствие.
Поддержка, — скажет роза.
Возможный нож. Даже если случайный, — скажут шипы.
Хёнджин вздыхает, с намёком расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки.
— Ты не хочешь выйти?
— Не особо, — вроде спокойно, но слова как будто поднимают плотность воздуха в несколько раз. — Но раз выгоняешь.
Они смотрят друг на друга через зеркало ещё несколько секунд. Ужасно, что клише про «прости, дело не в тебе, дело во мне» — это абсолютно про Хёнджина.
— А насчёт радужных фей из страны сахарных леденцов, зефира и единорогов… — где ему самое место, да? — Мне кажется, у тебя нет шансов, — честно высказывается Рюджин, прежде чем закрыть штору. Она не добавляет, из-за кого именно. Но если бы говорила про Хёнджина, то наверняка бы добавила «особенно» у тебя. — Я буду в кабинке у моей принцессы. Лучше стучись. А то вдруг сосаться будем.
Хёнджин моргает. Пальцы на пуговицах замирают.
— Там же штора.
— Твои проблемы, — отзывается Рюджин почти нараспев и уходит.
Он остаётся один в маленькой примерочной и переодевается, снова глядя на себя в зеркало. Вот почему ещё ему бывает стыдно: он видит людей, для которых всегда быть немного в отдалении — это естественно. Естественно уважать и уметь защищать себя, естественно не выставлять себя миру целиком напоказ, естественно не колебаться и не сомневаться каждую секунду, естественно не придавать чужому мнению так много значения, естественно жить с шипами. И быть самозванцем среди них так неловко. Тем более когда твоё самозванство такое хрупкое, легко разоблачаемое, тесное и неуютное, как клетка.
У тебя нет шансов.
Что ж, возможно, Рюджин права — и Хёнджин тотально безнадёжен во всём, что пытается делать.
•••
Феликс и Джисон принимаются за Хёнджина всерьёз. Они ловят его до пар, после пар, в перерывах, машут руками, спрашивают, как дела, зовут погулять — может быть, кто угодно другой уже бы начал его по-настоящему бесить, но на них просто… действительно не находится злости. Слишком очаровательные, слишком солнечные, очень яркие и забавные, уверенные в себе и живущие своей независимой жизнью, в отличие от него — Хёнджин раньше подружился бы с ними не раздумывая, сплетя им троим браслетики через час после знакомства. И ведь его спрятанный кусочек до сих пор хотел бы этого. А вся остальная часть в ужасе от этой мысли и называет его за это дураком. Она говорит беречь сердце. Она напоминает не поворачиваться спиной лишний раз. Она требует не раскладывать все вещи и всегда быть готовым уйти. И это справедливо. Но Хёнджин не может перекроить свою личность целиком, как бы ни старался. Вот в чём дело. Он воюет каждый божий день, и этой войне не видно конца. Как и победы, как и проигрыша — что вообще должно считаться за одно, а что за другое? Страху не видно конца. Как и попыткам в компромисс между внутренним и внешним слоями, как и отращиванию всё новых и новых шипов, через которые он всё равно позволяет протянуть к себе руку на приемлемое расстояние в надежде на то, что сможет прекратить это вовремя, стоит той только слишком резко дёрнуться. Но когда Хёнджин особенно честен сам с собой, он знает, что отказаться от тех же девочек было бы так же болезненно, как вырвать из сердца цветы с корнем. Привязанность всегда растёт там глубоко и быстро. Защищаться слишком сильно — гордое, глупое и невыносимое преступление против себя самого. Не защищаться вообще — наивное, страшное и мазохистское, такое же преступление против себя самого. Хёнджин между этими двумя канатами балансирует с переменным успехом — а будет ли внизу страховка, когда он упадёт? Когда его в очередной раз ловит Феликс и зовёт потусоваться вместе, он чувствует какую-то… необратимость, что ли. Как поддается с каждым пересечением всё сильнее. Как не хочет сопротивляться. Как его больше и больше тянет смириться и сказать «ладно». В конечном итоге, он произносит это вслух. Их лица сияют абсолютно одинаково. Возможно им кажется, что Хёнджин соглашается чисто из «так уж и быть, окажу вам услугу и пообщаюсь с вами, раз вам так нужно». Днём он думает, что ну и пусть. Пусть видят, что он гордый, независимый и больше себя в обиду не даст. Не нравится — на выход. А ночью его в который раз коротит от неуюта в собственном теле и желания проснуться кем-то другим, кто смог бы быть к ним заслуженно милым и мягким. И это всё. Приехали. Он засыпает только тогда, когда представляет, как снова чувствует себя жалким, слабым, уязвимым и беззащитным, и повторяет себе сто раз «это для твоего же блага». И страх побеждает. Но они не уходят. Их бесстрашие — настоящее. Самозванцу Хёнджину сложно, но ему всё же это нравится в них. Упрямые, решительные, настойчивые, особенно Феликс, — просто и естественно. Ещё и забираются в сердце на раз-два, даже просто существуя где-то рядом. И да, он до сих пор не знает, чьей вины в этом больше: его или их. Но есть ещё одна проблема, которую Хёнджину снова пришлось решать через договор с самим собой. Волейболисты. Долбаная университетская волейбольная команда, с которой Джисон и Феликс находятся рядом практически постоянно. Он быстро выясняет, что там есть оба их парня и что один из них вообще капитан. И слышит шутки про гей-оргии и что гетеро обходят их всех за километр. Внушает ли это ему безоговорочное доверие? Ага. Сейчас. Пусть ему ещё скажут, что там все такие милые понимающие фиалочки и никогда не выдают мерзкие гомофобные подколы. Хёнджин считает свою предвзятость совершенно оправданной, потому что так обычно бывает в чисто мужских сообществах, особенно спортивных. Даже если они могут смириться с присутствием квиров в их команде, наверняка заметно, что их всё равно отделяют от всех остальных нормальных («просто шутка, ну посмейтесь, парни, ха-ха»). Он зачем-то думает о том, как они собираются все вместе на выходных в каком-нибудь баре, напиваются, кричат и грязно обсуждают девушек, не стесняясь в выражениях, и от этого становится ещё противнее — может, такого в реальности нет или это происходит не в таком формате, но это уровень ассоциаций Хёнджина с такими компаниями. И ему даже… необычно видеть, что Феликс с Джисоном как будто никогда не выказывают никакого дискомфорта рядом с волейболистами. Но он и не так хорошо знаком с ними, чтобы уверенно говорить об этом. Хёнджин обнаруживает, что не против узнать. Просто через них, потому что с саламандрами он знакомиться не собирается и вообще надеется, что ему не предложат. У этих близнецов от разных родителей должна быть какая-то совесть, правильно? Речь всегда шла только о времяпрепровождении с ними двумя, так что… Он решает, что сходит с Джисоном и Феликсом в их кафе, куда они его звали в последний раз и наконец получили согласие. Нейтрально, публично, безопасно. Но девочкам он всё равно на всякий случай скинет свою геолокацию: требование лёгкой паранойи, что кто-то о чём-то знает и что всё это затевается не просто так. Он решает, что нет ничего плохого в знакомстве, если он будет осторожен — роза должна быть удовлетворена этим. В своей новой манере самоуверенности и дистанцирования — шипы тоже должны быть спокойны. Мысленные чемоданы с вещами ждут его. Их всегда можно схватить и уйти, даже если придётся заплатить некоторую цену. Пока не станет слишком поздно. Ради собственной безопасности. Чтобы не успеть наступить на те же грабли в третий раз. Хёнджину ничего другого не остаётся. Просто играть. Просто стараться не срываться вниз до последнего. Потому что он трусливый придурок, которого никто не будет ловить. Все будут держаться от него на дистанции, которую он выстроил сам.•••
— Нет. На него уставляются две пары жалобных, подведённых цветными подводками глаз-тапиок. — Почему нет? Хёнджин засовывает в рот вишенку с молочного коктейля и лениво хмыкает, повторяя: — Нет. — Мы ещё даже ничего про них не сказали! — с возражением восклицает Феликс, дуя губы. — Никаких спортсменов этом доме. И ни в чьём доме вообще. Никому вообще не желаю никаких спортсменов. — Мы встречаемся со спортсменами, — напоминает Джисон, складывая руки на груди. Ну министр котячьих дел, ничего не скажешь. Эх, а ведь всё так хорошо начиналось. Всё-таки нет у них совести. Всё-таки они так мило поболтали полчаса — а потом эти радужные мальчики-зайчики выдали, что планируют показать Хёнджину саламандр. Ладно, стоит признать: это было ожидаемо. Когда у вас, по вашему мнению, самые классные на свете бойфренды, то ими хочется хвастаться каждую минуту — Хван не осуждает их за простое мужское желание, даже удивлён, что они продержались так долго, но… — Верю, что в чём-то они того стоят, — он улыбается уголком губ с намёком, и ему ни капельки не стыдно. Когда Хёнджин глубинно не задумывается о своей жизни, ему даже нравится... делать так. В смысле поддразнивать, чувствовать контроль над ситуацией и смотреть, как кто-то краснеет и теряется. Похоже на моменты, когда кто-то раньше видел, как он танцует. И он правда скучает по этому. А ещё это значит для него маленькую победу: никакой уязвимости, никакого опасного оголения. Всё спокойно, никаких обескураживающих неожиданностей. — Но вам не кажется, что это немного нечестно, потому что я вроде как согласился общаться только с вами? Феликс снова выпячивает губы, Джисон надувает щёки, оба отводят глаза — смешно, мультяшно и задумчиво. Они производят впечатление лучших друзей, которые в детском саду держались за руки, пока сидели на горшках, в школе дышали друг на друга, чтобы болеть вместе, а к университету так и не прекратили быть отражениями друг друга, как Динь-Динь и Незабудка. — Ну… — Хан осторожно возвращает на Хвана взгляд. — Просто чтобы ты хотя бы понимал, о ком мы можем разговаривать? И хотя бы знал, кто тебе машет? Хёнджин откидывается на спинку диванчика, пристально вглядываясь в лицо то одного, то другого. Выёбывается? Да. Потому что ему снова хочется сказать им “ладно”. Господи боже, знал бы кто, что Хван Хёнджин настолько слабый человек на самом деле. (Он прекрасно знает.) (Но главное, что больше не знает никто — по крайней мере, в какой степени.) — Вы же понимаете, насколько мужская спортивная команда не вызывает у меня доверия? Кидкор блестяшки вдруг выпучивают глаза настолько, что Хёнджин внутренне пугается. Окей, что он не так сказал? Но потом они начинают говорить наперебой, и он тем более ничего не понимает, кроме «да они… да они вообще… да ты видел вообще…». Хёнджин закатывает глаза, резко всплескивает руками, останавливая галдёж, и сдаётся в максимально снисходительной манере: — Ладно, сначала покажите поближе хоть масиков своих, а то будет неловко, если не распознаю и пошлю на хрен. — Он снова наклоняется к столу, подставляя под голову руку. — Буду как кей-поп группу учить. Сияющие лица напротив стоят всего на свете. Честно говоря, Хёнджин уже практически готов ради них пойти на любое преступление. Да и вообще ничто не должно считаться преступлением, если это было сделано ради улыбок Джисона и Феликса, ладно? — Вот, это все. Фотка прошлого года. — Ли кладёт свой телефон на центр стола, а потом чуть пододвигает к Хёнджину и наклоняется сам, чтобы показывать ему на волейболистов. Ну да, фотография с какого-то матча. Стоят в два нестройных ряда, все в форме, с наградами. — Первый номер видишь? У него полоска под ним. Это мой. Хёнджин хмыкает. Союз двух красивых людей — вкус у Феликса определённо есть. Только не дай бог его ненаглядный потом окажется придурком, на которого он будет жаловаться Хвану. Тот живьём закопает любого из всех них, даже если не признается в этом вслух. — Так и зовут? — Чан-хён. Крис. Он капитан. Ну всё. Расплылся от гордости так, что даже захихикал. — Прямо-таки ждёшь вопроса про ваше знакомство, да? Феликс делает вид, что нет. Но получается не очень убедительно. — Ну-у, просто однажды Джисон меня привёл меня на их тренировочную игру, а потом Чан заметил меня на трибу-у-унах, — он разве что прядь на палец не накручивает, как замечтавшаяся принцесса, а потом внезапно делает сложное лицо. — И он так засмотрелся, что ему, эм… сломали нос мячом. Естественно, из-за этого я был с ним рядом какое-то время. И как-то так закрути-илось… Хёнджин вскидывает брови. История… ого. Их подросших детей явно бы повеселила. Ещё и бойфренд-симп, значит. Точнее, они оба — и это каждодневная борьба, кто кого пересимпит. Боже, обычно это самые сахарные отношения на планете Земля. Хорошо. Ладно. — На площадке скачет как долбаный кенгуру, — добавляет Джисон. — Рост небольшой, зато прыжок на пять баллов, выносливость — пять баллов, скорость — пять баллов, коммуникабельность — пять баллов, задница — двести баллов. Абсолютно заслуженное капитанство. Но он больше даёт блистать другим, а сам всегда на подхвате. Плюс он страшный волейбольный задрот. Спроси у него что угодно даже во сне, и получишь самый нердовский ответ на свете. А учится при всём этом на музыкальном продюсировании. Феликс рядом… выглядит фантастически влюблённым. Загорелся ещё больше обычного, и сиянию не видно предела — и это говорит больше, чем любые слова. Хотя и слова у него тоже нежные-нежные. — Я же из Австралии, и Чан тоже, и мы вместе здесь такой… кусочек нашего дома, — он опускает глаза и звучит очаровательно тихо. — Я не думал, что у человека по-настоящему бывает две родственных души, но вот я здесь. И это всё ужасные сопли, я знаю, но с Чаном я бы правда провёл каждую жизнь, и скорее всего я так и решаю всегда, — Феликс снова смотрит на него с улыбкой. Си-я-ет. — Поэтому подумай, кого ты собираешься ранить, когда осудишь нас за сопли в следующий раз, ладно? Хёнджин сдержанно улыбается. А у самого в груди всё сжимается от тепла. Роза любит красивые истории любви и искреннейше влюблённых людей. Шипам хочется вынуть этот сгусток, выплюнуть, как мокроту, быть циничными и противными, но Хёнджин закрывает на это глаза. Внешне он себя вроде как не выдаёт. А с внутренним… потом разберётся. — Ликси, это всё очень мило, я тебя тоже люблю, но ты занял всё эфирное время, — напоминает ему Джисон шёпотом, дёргая за рукав бомбера, и Феликс спохватывается. — Сори, передаю микрофон! Немного смутившись, он делает перерыв на то, чтобы сложить три кусочка пиццы друг на друга и есть прямо так. Хёнджин его уважает за это, правда, пусть и впервые видит, как кто-то ест пиццу таким оригинальным способом. Слово переходит Джисону — он за секунду набирает пароль на погасшем телефоне Феликса и кладёт его обратно. Маленький мизинец указывает на третий номер. И это… тоже безумно красивый парень с насыщенно фиолетовыми волосами, вау, удивительно. Повезло им. С тем, что их парни выглядят как долбаные модели, так точно. — Это Минхо, — Джисон разговаривает стеснительнее, но Хёнджин видит, что он тоже ужасно растекается. — Связующий. А ещё сейчас с тёмными волосами, если что. — Чан, доигровщик, кстати, — вставляет Феликс, с аппетитом чавкая своей трехэтажной пиццей по тематике какого-то аниме. И за это их Хёнджин тоже уважает: притащили его в свое любимое (милое, кстати) задротское место и совершенно не переживают, считает он это кринжем или нет. Может, особо не задумывались над этим, а может, проверяют его вкус и чувство такта. — Понятия не имею, что всё это значит, — честно признаётся Хёнджин. В его голове существует разве что примерная концепция волейбола и то, что все должны быть высокими. Но, как оказалось, даже второе неправда. — Ну, связующие, они… — Джисон чуть запинается и объясняет на пальцах для глупенького Хёнджина: — В волейбол играют до трёх касаний мяча. Они в идеале перенаправляют мяч с первого касания, то есть приёма, к третьему, чтобы можно было хорошо атаковать. От них во многом зависит ход игры, поэтому они должны быть очень хорошими стратегами. — А доигровщики, — снова влезает Феликс, вытирая блестящий рот салфеткой, — Это ребята, которые делают, типа, всё. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Хёнджин хмурится. — Всё — это..? — Приём, атака, защита. Свободные художники и надёжная опора, потому что они вытягивают сложные мячи, — наконец поясняет Феликс, и Хван понимающе кивает. Правда, уже забыл как предыдущая позиция называется, но задачу он помнит. Господи, чем он занимается? Ещё вчера клялся и божился, что в жизни на волейболистов внимание не обратит. Ещё меньше часа назад сказал, что ничьему дому не желает обзавестись спортсменами. И Хёнджин, к своему глубочайшему сожалению, не удивлён. — Окей… как зовут, напомни? — он неопределённо показывает пальцем в экран, но Джисон и так всё понимает. И улыбается. — Ли Минхо. Нам как-то задавали сделать фоторепортаж, и я решил выбрать какое-нибудь мероприятие. Как раз у саламандр была игра, я пришёл, и он спросил, что за фигнёй я тут занимаюсь. Я разозлился, сказал, что буду интервьюировать лично его и не давал уйти два часа, хотя мне буквально нужна была пара цитат. И Джисон смотрит на него с видом самого чистого и невинного ангела, хлопая глазами. Хёнджин хочет то ли присвистнуть, то ли рассмеяться, но в конечном итоге он просто хлопает глазами в ответ и ровно, с едва пробивающимся в голосе смехом говорит: — Прав во всём. — Спасибо, — Джисон, довольный одобрением, качает головой и плечами. — По-другому парней не умею завлекать. Приходится привязывать их к стулу и поить любовным зельем. — Травить своими смузи? — спрашивает Феликс беззлобно, но явно дразнясь. — Я забочусь о его здоровье. — Не верь ему, он просто хочет остаться вдовцом с большим наследством, — шепчет Хёнджину Ли, показывая на Хана большим пальцем. — Видишь, какой он злой и хитрый? Хван смотрит на задыхающегося от возмущения Джисона. Да-да. Злой и хитрый, как ежонок. — О-о, а он богатый? — подыгрывает Хёнджин, вскидывая брови. — Вы оба! Вы порочите мою чистую любовь! Я звоню Минхо-хёну! — Передавай ему поцелуйчики, — Феликс улыбается, показывая зубы, и игриво машет ладошкой. — Я позвоню Сонхва и останусь ни в чём неповинным. — Я позвоню Чану! — У-у, Чанни-хён меня накажет, — весело, игриво, почти нараспев отзывается Ли, на мгновение толкая язык за щёку. Хёнджин не уловил, был ли в этом намёк или это просто привычка Феликса. Или вообще, может, привычка Чана, которую у него украл Феликс. — Не забудь пожаловаться Чонхо, тренеру и всей администрации. Джисон с пылающими щеками сердито съеживается, складывает на груди руки и отворачивается. Сдался малыш. — Они самая сочетающаяся пара на всей планете Земля после меня и Чана, и я буду плакать на их свадьбе, как скотина, — мечтательно вздыхает Феликс после маленькой паузы, очевидно адресуя слова Хёнджину, но так, чтобы и Хан их слышал. Тоже сдался. — Займись Хёнджином, подлиза, — бурчит Джисон, косясь на него прищуренными глазами и сдерживая улыбку. Ли описывает глазами полукруг и разворачивается обратно всем телом к Хвану. — Хорошо, зайчик. — Телефон снова оказывается у Феликса в руках. — Та-ак, давай кого пропустили и по порядку… Это Сонхва, второй номер. Тоже связующий. И вице-капитан. Брови Хёнджина медленно ползут вверх. Вау. Вау. Что за дива. — Они меняются с Минхо? Или играют два связующих одновременно? — Обычно меняются. Можно задействовать больше связующих, но они так не играют, — отвечает Феликс, а потом вдруг принимается что-то искать в инстаграме. — Ты обязан увидеть его не только в форме, подожди. Феликс показывает ему, очевидно, профиль Сонхва, и Хёнджин аж пропускает половину того, что ему попутно рассказывают (факультет слэя и прикола… дизайн одежды… четвёртый курс… родитель номер какой-то там… proper name, place name, backstory stuff, blah, blah, blah…) — потому что его внимание целиком овладевают фотографии. Мода, фотосессии, юбки, платья, блёстки, каблуки, разные стрижки и причёски, необычные фасоны и модели (и на других людях в том числе), путешествия, очень даже притягательные селки из зала, собранные и несобранные наборы лего, boyfriend material-фотки, походы в какие-то красивые места, на мероприятия и просто прогулки с друзьями… Хёнджин оценивающе прищуривается. — И он… Он не знает, что хочет спросить, немного потеряв дар речи, но в ответ ему уже прилетает довольно внезапное с улыбкой в голосе: — Занят. Четвёртым номером. Феликс без просьбы возвращает на экран общую фотографию команды. Четвёртый номер… Жёлтая футболка, как и у девятого, в отличие от всех остальных чёрных, но Хёнджин выстраивает свои вопросы в очередь. Так. Секунду. — То есть у вас здесь ещё двое? — Двое? — наконец отмирает Джисон, и Хёнджин не понимает тон вопроса. Он уже хочет пояснить, что имеет ввиду, но тот вдруг легко бросает: — Вообще-то все. Хван моргает. И ещё секунду. — Все… все негетеро? — спрашивает он с недоверием, уточняя, правильно ли они друг друга поняли. Цветики-семицветики кивают уверенно и одновременно. — Если есть команды полные гетеросексуалов, то должна найтись и команда, полная квиров. В моей картине мира это справедливо, — Феликс пожимает плечами, и его великолепная маня-математика вызывает у Хёнджина только одобрение. Он снова бросает взгляд на фотографию. Матерь божья. Все горячие и красивые. И все любят мальчиков, неважно, только или не только. Совершенно не факт, что все хорошие личности, конечно, но это заставляет Хёнджина… несколько поменять свою оптику. — Тебе очень понравился этот факт, да? — дразнится Феликс. Хван старается сделать своё лицо более непроницаемым, а потом… А потом просто выбирает высокого парня с родинкой под глазом и короткими розовыми волосами, указывая на него мизинцем, а потом поднимает вопросительный взгляд. Больше ради шутливого спектакля, а не с серьёзными намерениями. Нельзя же так быстро переобуваться, ну в самом деле — у Хёнджина есть определённая планка, ладно? — Это Минги, и он супер занят, — Джисон качает головой: ни за что. — Потеряется во времени и пространстве без своего шестого. А с ним он провёл большую часть жизни. Хёнджин слегка дёргает головой, выказывая скорее интерес, чем огорчение. Шестой номер находится тут же рядом: такой же высокий и, естественно, такой же симпатичный. Но на этом он не успокаивается и снова выбирает себе жертву. Восьмой номер с огромными плечами и милыми ямочками от улыбки. Джисон и Феликс хихикают, как демонята. — Девятый. Нашёл, как будто детскую головоломку собирает. Вторая жёлтая футболка. Да бля. Да бля, быть не может. — Я так не играю. Это нечестно. Почему он вообще в жёлтом? — Потому что он либеро, — мягко объясняет Феликс, и Хёнджин сразу понимает, что запомнит только суть без названий. — Как и четвёртый. Это тоже позиция, и они занимаются исключительно защитой. — А ещё не могут быть капитанами, — добавляет Джисон. — И это тоже. Хёнджин в ответ лишь многозначительно молчит, загружая информацию в мозг. А потом решает попробовать снова, выбирая… длинноногого одиннадцатого с короткой чёрной стрижкой. Конфетные принцы на этот раз внезапно идут по другому сценарию, переглядываясь и вздыхая. — Сынмин. Не очень ладит с двенадцатым, который только пришёл к нам… О, кстати, его тут нет же, сейчас покажу, — Феликс показывает ему фотографию рыжего лисьего мальчика, видимо, из своего архива, а потом пожимает плечами. — Но там никогда непонятно, они сейчас поцелуются или подерутся. Поэтому мы все считаем, что скорее занят. Пачка красивых негетеросексуальных парней — и практически все заняты. Хёнджин… не то чтобы расстроен. А вот его двадцатилетний пубертат и одиночество могли бы заплакать прямо сейчас, просто по факту того, что удовлетворяющий по всем фронтам партнёр снова не у него. Счастья всем, но немного не от всего сердца. Он цокает и решает наконец выбрать другой заход. Всё ещё играясь, без реального желания что-то предпринять. Ну… не сейчас, по крайней мере. — Хорошо, кто точно не занят? — Пятый номер, — сразу говорит Феликс, подпирая голову ладонью, и указывает подбородком в сторону телефона, мол, посмотри. — Чанбин. Третий доигровщик, помимо Чана и Чонина. Спортивный менеджмент. В волейбол уже очень давно играет, но в профессиональную карьеру так и не подался. Как раз хотели показать тебе его следующим. Хёнджин вглядывается. Чёрные волосы, чёрная форма с жёлтыми вставками и белым номером, наколенники, маленький рост. Вымотанный, улыбается слабо с какой-то болезненной досадой. Но лицо всё равно милое, кругловатое, а внизу… внизу машина ебаная, даже судя по одной только общей фотке команды, где его частично закрывает одежда и другие парни. Ух. Да. Хорошо. — Он как наш Хината Шоё, — добавляет Джисон, крадя у Феликса кусочек пиццы. — Не такой гиперактивный, но… Хёнджин непонимающе наклоняет голову, цепляясь за незнакомое имя. — Он ваш кто? — О, ты же не смотрел, блин, — спохватывается Джисон и ставит Хвана перед фактом, уже загоревшись идеей: — Я тебе потом покажу очень классное аниме. Как раз подтянем твои знания. Господи. Задроты. — А почему один? — через короткую паузу ненавязчиво интересуется Хёнджин из любопытства: все по парам, а он без. Как минимум выглядит он горячо, даже когда отбегал… сколько матчи в среднем идут? Часа два-три? Короче, даже когда загонялся, как собака. — Я не думаю, что есть особая причина, — отвечает Джисон, как будто тоже впервые об этом задумался, а потом вдруг снова возвращается к аниме: — Ну короче, про «Haikyuu!!». Там всего четыре сезона… Хёнджин тихо вздыхает и возводит глаза к небу. Он влип. И он только убеждается в этом, когда ему более подробно представляют всех остальных. Потом гоняют по второму кругу, как будто они действительно разучивают участников кей-поп группы. И у Хёнджина даже что-то откладывается в памяти. Но в то же время его внезапно обнимает липкий страх осознания того, что он сейчас делает и чем рискует. Мальчик-инопланетянин, скрещенный с лисой, — Чонин, двенадцатый, доигровщик, медиакоммуникации, как у Джисона и Феликса, только он помладше. Если они узнают… Принц-доберман один, смородиновая версия — Сынмин, одиннадцатый, блокирующий, что-то скучное из юриспруденции, экономики или политики. Если кто-то из них узнает… Принц-доберман два, клубничная версия — Ёсан, десятый, блокирующий и какой-то крутой подающий, оттуда же, откуда и Сынмин. Одна кавердэнс команда с конфетти-феями и Уёном. Их так много, господи, слишком много. Неугомонная юла с чёрным маллетом — как раз Уён, девятый, забыл слово, но он в жёлтом и только защищается, журналистика. Хёнджин называет их и чувствует, как под ногами шатаются канаты. Он пытается встать ровно. Крутой-парень-один-такой-на-позиции с огромной душой, такими же огромными сиськами и уменьшенной в обратной пропорциональности талии — Сан, восьмой, тоже забыл название крутой позиции, педагогика, что ли. Ты всё ещё осторожен. Ты всё ещё не обязан общаться с ними близко. Пизанская башня — Минги, седьмой, блокирующий, кажется, тоже музыкальное продюсирование. В любом случае, что-то делает с Чаном и Хонджуном. А если однажды ты встанешь и поймешь, что снова случилось то же самое? Эйфелева башня — Юнхо, шестой, блокирующий, забыл. Это просто паранойя, прекрати. Откуда они узнают теперь? Одинокий широченный шкаф с омежьими наклонностями и ростом с атом — Чанбин, пятый, доигровщик, спортивный менеджмент. Толпа гребаных спортсменов, ты совсем идиот? Даже если они оказались не совсем такими, какими ты себе их представлял. Внебрачный сын Джи-Дрэгона — Хонджун, четвёртый, всё ещё не вспомнил слово, дизайн одежды. Всё под контролем. Всё хорошо. Они даже не общались с тобой лично. Роковой кошкомужчина тире бойфренд Джисона — Минхо, третий, связующий, педагогика (точно, вместе с Юнхо и Саном). Ты дурак, если думаешь, что они не позовут тебя с собой и не попытаются затащить к ним. Король фейри с показа мод — Сонхва, второй, связующий и вице-капитан, дизайн одежды. Ты можешь просто посмотреть. Долбаный австралийский кенгуру тире бойфренд Феликса — Чан, первый, доигровщик и капитан, музыкальное продюсирование. Ты никогда не умеешь просто смотреть, если уже что-то почувствовал. В конце концов, порадуй-лягушку-налей-пива-в-кружку с боевым ранением и самым высоким уровнем здравомыслия — Чонхо, без номера, когда-то был доигровщиком, сейчас помощник тренера. Прикладная, мать её, математика. Ни-ког-да. — Кста-а-ати, в пятницу уже игра. Тренировочная, правда, но перед отборочными всегда полезно… Ты в порядке? Хёнджин прочищает горло. Блять. Стало заметно, что его подташнивает, да? — Ага. Просто утомили вы меня немного, — он лениво потягивается, как длинный кот, лишь бы ничего не растрескалось и не рассыпалось ещё больше. — О, прости, я думаю, уже заканчиваем, — Джисон, проверив время в телефоне, выглядит удивлённым. Да, часа три прошло, наверное. — Хотим тебя как раз позвать на игру, хочешь? Ты забыл? Ты. Забыл? — Нет. Феликс делает свои мультяшные глаза максимально жалобными. — А если мы очень просим? Они не узнают. Они тебе нравятся. — Прекратите применять на мне свои запрещённые приёмы, маленькие паразиты. — Ну пожалуйста? Пожалуйста-пожалуйста? Будет классно, мы обещаем! И поэтому будет хуже, если узнают. — Прости, мы уже поняли, что тебя не настолько сложно уговорить. Джисон улыбается. Хёнджин сглатывает. Как бы ты ни старался, перекроить себя целиком не получится. Сглатывает — и чувствует себя проигравшим. Теряющим контроль, порывающимся трусливо сбежать, паникующим, и с этим нужно что-то срочно сделать. Пожалуйста. Пожалуйста. Он закатывает глаза. — Только один раз. Когда это не отступление в сражении, это вроде как не слабость. Но глобально, в войне, он даёт огромную осечку. Дурак. Потому что близнецы улыбаются ему как два солнца. Потому что Хёнджин слишком светолюбивый, чувствительный и нежный цветок без хребта и костей. Спасибо. Он смотрит вниз, и от пропасти под собой кружится голова. Но стоит только позволить прохладному вечернему ветру унести с собой оттуда абсолютно всё — и можно почувствовать себя потрясающе живым, идя и кружась на бордюре по дороге домой, как настоящий воздушный гимнаст. Хотя бы… хотя бы на короткое время.•••
Они действительно тащат его на игру. Хёнджин не может в это поверить до тех пор, пока не заходит в просторный спортзал и не занимает место на трибуне. Феликс слева, Джисон замыкает. Оба с чёрным лаком в жёлтые пятнышки и в бейсболках с глазами по бокам — очевидно, либо часть командной формы, либо часть фанатской атрибутики. Или и то, и то. Людей вокруг не так много, скорее всего друзья и партнёры команд (ладно, партнёры саламандр все на площадке, он так и не отошёл от этого факта до конца) — как Хвану объяснили, просто дружеский матч с соседним университетом. По крайней мере, он успешно находит своих по форме: они разминаются внизу, под ними, и кто-то уже успел помахать Феликсу и Джисону. И, конечно, заметить Хёнджина. Он не спрашивал о том, как много они рассказывали о нём. Держали ли в курсе своих планов, обсуждений, впечатлений, но в любом случаев никаких тычков пальцем в свою сторону Хван не заметил. Его просто… ненавязчиво изучали. Привыкали, что рядом с их друзьями и парнями сидит кто-то ещё. И он со своим новым базовым лицом лица изучал их в ответ, как принц на троне, ожидающий, чем его впечатлят (чужие) женихи. Они ещё немного переговариваются с Феликсом, прежде чем игра начинается. Несмотря на неофициальность, какие-то формальности всё равно соблюдаются, и Хёнджин в это время повнимательнее высматривает всех саламандр. Узнаёт больше по номерам и телосложениям, потому что почти все какого-то хрена поменяли прически или цвет волос на более нормисные, поэтому уже нельзя было с точностью сказать, что, например, фиолетовый — Минхо. Но в целом… Хёнджин с лёгким ужасом осознаёт, что нашёл и вспомнил всех. Как начать стэнить новую группу и понимать, что выхода отсюда больше нет, — вот такие ощущения. Он вальяжно закидывает ногу на ногу, прочищая горло. Ничего, всё пока под контролем. А потом выстраивание по местам на площадке — Чан, Чанбин, Юнхо, Сан, Сонхва, Хонджун в стартовом составе. А потом свисток. А потом подача другой команды. Раз — мяч прилетает в центр, два — подбивают у сетки, три — прыгают сразу двое, но мяч достаётся только одному. Свисток. — Сан-а-а-а, хорош!!! Хёнджин непонимающе хмурится, мотая головой туда-сюда. Охренеть. Что это было. Слишком быстро — Хван, пока догнал, что к чему в этой… э-э-э… микро-партии, мяч уже снова разыграли, и на табло прибавилось одно очко саламандрам. Потом первое появляется уже у другой команды. Пока Хёнджин думает про безвкусный красный оттенок их формы, они забивают снова — Феликс и Джисон не прекращают кричать рядом, на других рядах тоже слышны повизгивания, и Хван боится себе представить, каково здесь сидеть, когда людей больше. Он вздыхает. Блять, и сдался ему этот волейбол, в самом деле? Он никогда не понимал фанатов спортивных игр, честно говоря, обычно хочется посоветовать им всем просто чилльнуть. Хёнджин складывает руки на груди, покачивая ногой и из вредности отказываясь вникать в происходящее, но потом внезапно что-то идёт не так. — Что случилось? — шепчет он Феликсу. — Касание сетки, — говорит он, не отрываясь от площадки. — Ошибка. Ах. Окей. Ладно. Понятно. Тем временем на табло уже восемь-десять. И так ещё минимум два сета. И всё, что Хёнджин может сказать, так это… ну, мальчики красивые. Но чужие. В зазор между низом шорт и наколенниками не попялишься, поэтому сидение здесь начинает казаться вдвойне грустным. И он не придумывает ничего лучше, кроме как наблюдать за пятым номером, Чанбином. Это не так удручает, как смотреть на игру, в которой ты мало что понимаешь, плюс законно. И вот что Хёнджин узнаёт: самый маленький пятый номер саламандр тоже прыгает не хуже кенгуру. Пожалуй, запросто мог бы стать выше Хвана хотя бы на пару секунд, даже если бы он встал на свои самые высокие… нет, не хилсы, скорее стрипы. Однако он бы не описывал его словом «прыгучий», скорее… сила. Подстраховка. Надёжность. Он не боится мяча, не боится падать, хотя Хёнджин, если бы в него что-то летело на такой скорости, наверняка бы завизжал и сжался в крошку от испуга. Сейчас бы постарался сдержаться и выглядеть недовольным всем миром, но… короче, лучше бы мячу никогда в него не прилетать. Лучше не проверять. Хёнджину нравится фигура Чанбина в движении — видно, что площадка для него всё равно что пруд для рыб. И — это всё-таки случается, господи боже, — сосредоточение на одной точке внезапно помогает ему включиться в матч, хотя он был не против всё время следить за пятым номером. Теперь было проще мысленно отойти и посмотреть на общую картину: Хёнджин незаметно для себя начинает больше спрашивать, что, как и почему, а к концу первой партии он вроде как улавливает ритм и более детально понимает игру. Иногда на ползала раскатывается бас Феликса или почти срывающееся на визг джисоново «Минхо-я-я-я!!!». Но они явно поддерживают не только своих парней — и не только их парни машут им, показывают пистолетики и сердечки, шлют воздушные поцелуи и посвящают хорошие мячи. Они страшно любят своих главных болельщиков, а те в свою очередь страшно любят свою команду, и это заметно. Это… приятно. Милый дух единства, всё такое, да? Хёнджину, конечно, здесь не то чтобы место — волейбол до сих пор страшно быстрый, безумные фанаты спортивных игр всё ещё дикие и раздражающие, от криков Джисона и Феликса периодически закладывает уши, а саламандры ему не знакомы лично — но… от этого можно получить какое-то удовольствие в моменте. И он его получает. Ещё один сет получает. И даже ещё один, последний. На пятнадцать-семнадцать Хёнджин активнее качает ногой в воздухе и даже не замечает этого. На семнадцать-семнадцать у Хёнджина на несколько секунд, аккурат от свистка до подачи Ёсана, слегка перехватывает дыхание — и этого он тоже не замечает. На двадцать-семнадцать он хмурится, потому что что за хрень, сколько можно пропускать мячи? На двадцать-девятнадцать он уже практически не замечает криков рядом — это просто… есть. Всегда здесь есть. Часть матча. Его пульс, ритм, состоящий, помимо звуков фанатской трибуны, из свистков, скрипа кроссовок, глухих и звонких ударов, дыхания и возгласов внизу, среди команд. На двадцать один-двадцать Хёнджин чувствует облегчение, потому что саламандры наконец-то отыгрываются. На двадцать четыре-двадцать один его глаза расширяются на несколько миллиметров, на долю секунды, когда Чанбин бросает на него нечитаемый взгляд, готовясь к подаче. Тишина. Сильный удар, который резко отскакивает от предплечий либеро чужой команды в аут. Эйс. Очень-очень злобно, как показалось Хёнджину, поданный эйс. Хм? Однако ему, естественно, никто не даёт заострить на этом внимание. Все вокруг кричат, ему вдруг хочется закричать тоже, но он сдерживается, вместо этого медленно возвращаясь в себя (тот, кем он пытается быть, ещё и взваливает на него тонну стыда за… за всё это), продолжая сидеть на месте, как вмёрзший, и несильно хлопая в ладоши. — Понравилось? — спрашивает его безумно перевозбуждённый Феликс, хватая за плечо. Он выглядит так, будто сам всё это время бегал на площадке два часа. Хёнджин стреляет в него глазами и отчётливо произносит: — Не-а. — Отлично, — улыбаясь, он показывает зубы, какой-то слишком довольный его ответом, и Хван, оставляя тяжёлый вздох в лёгких, понимает, что просто попал к фруктовым принцам в рабство. — Пойдём вниз. Давай-давай, быстро. И Хёнджин встаёт. Не быстро, не торопливо сбегая по лесенке, но встаёт и спускается вниз походкой механического принца. А там их ждёт университетская волейбольная команда. Ага, та самая, с которой он ещё неделю назад зарекался не знакомиться, в понедельник уже учил её членов по фотографии, сидя в кафе с парнями некоторых из них, а в пятницу пошёл на их матч и с ужасом перед неотвратимостью понял, что ему, в общем и целом, понравилось. Так оно и началось: с победы саламандр в дружеском матче, череды личных поражений Хёнджина в абсолютно недружеской борьбе с самим собой и пятого номера, который только взглянул на него — и ударил по мячу со всей злой дури так, что забил эйс.
