11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Чанбин успевает извиниться раз сто, может быть. Правда, только за Уёна и Сана. За себя он вдруг слишком трусит. Не готов как на духу выложить, что думает о Хёнджине на самом деле и как ему за это жаль.  Так что он старается быть комфортным в действиях — физически он точно не собирается беспокоить Хвана намеренно.  Надо просто безопасно довести его до дома. И всё. Потом Чанбин уже с собой сам разберётся.  Состояние Хёнджина, похоже, не улучшилось, он разве что притих. Действительно перепил? В любом случае, Чанбина его вид беспокоит достаточно, чтобы на полпути наклониться к нему и спросить:  — Тебя нужно проводить до квартиры?  Хёнджин кивает с маленькой улыбкой. Маленькой — как он улыбается обычно, но всё лицо благодаря ней кажется милым и мягким. Хотя мимика всё равно выглядит дёрганой.  А ещё взгляд такой… прояснившийся, пусть и бегающий беспрерывно.  Больше Со не задаёт ему вопросов, и они доезжают до адреса Хёнджина в тишине. Чанбин внимательно высматривает, до какой степени ему нужна помощь, может, вообще придётся за дверью слушать, чтобы не завалился в ванной, и укладывать в кровать, но Хван нормально ходит, стоит, говорит. Понятно, что самоощущение важнее, просто… он не выглядит так, будто его необходимо вести под руки и делать за него базовые действия.  Всё-таки на Хёнджина действительно навалилось беспощадно много всего, может, чувство опьянения делает ему только хуже. Чанбин даже не знает, как ещё помочь, — он имеет право ориентироваться только на его голос. Не знает, чего Хван не договаривает и чего ждёт от Со.  Пусть говорит. Пожалуйста, пусть говорит с ним, если что-то требуется.  В лифте Чанбин решает, что спросит прямо, что ему сделать, когда они окажутся у его двери. В ярком свете фигура Хёнджина кажется удивительно великолепной, но хрупкой. Такого только обнять и плакать, поэтому восхищённое изумление стремительно сменяется более прозаичными вопросами о том, что у Хвана может быть в аптечке, что вообще нужно лечить и могут ли его попросить остаться на ночь на всякий случай.  Когда лифт открывается, Чанбин пропускает его первым, однако тот быстро равняется с ним снова.  Спросит у двери. С остальным разберётся в квартире, если пустят.  Он не знает, какая дверь нужная. Но Чанбину и не дают узнать. Следующие секунды в коридоре — это просто пик сумасшествия, которое искрило между ними до этого.  До него даже не доходит смысл слов перед тем, как это происходит.  — Какой же ты джентльмен, боже мой.  Раз.  Хёнджин делает резкое движение в сторону Чанбина. Два. И он оказывается ловко сбит, пойман и вжат в стену — с поразительной силой для человека, который казался нуждающимся в помощи буквально только что.  Три.  Хёнджин врезается в его рот своим. Господи. Резкий вздох от неожиданности кажется таким громким, будто их может услышать весь этаж.  Чанбин чувствует губы и горячий язык, пытающийся то ли лизнуть, то ли проникнуть внутрь. Но понятно одно: Хван ужасно хочет поцелуя.  Нет, не одно. Два: Со не должен на это соглашаться, даже если у него непроивольно подкашиваются колени. Он почти понятия не имеет, что там с его телом, — мозг нагревается и чуть не лопается от внезапности и выстрелившего жара, но он всё ещё достаточно рабочий, чтобы подумать за них двоих.  — Хёнджин… Хёнджин, постой, ты пьяный… — бормочет Чанбин то, что Хёнджин сам ему сказал, упирая ладонь в чужое плечо, чтобы оттолкнуть. От чужого запаха, накрывшего его, кружится голова. — Стой… Что ты…  Хёнджин отрывается, но вместо губ теперь почти вжимает рот в ухо, дышит и горячо шепчет, пока Со с ужасом понимает, что от него действительно практически не пахнет алкоголем, а речь звучит пусть и сбивчиво, но очень осмысленно:  — Прости. Я немного приврал. Я достаточно трезвый, чтобы знать, что делаю. Я клянусь. Я обещаю, что даю на всё полное согласие. Пожалуйста, не говори мне «нет» из-за этого.  Чанбин только и успевает что задушенно позвать его по имени, прежде чем Хёнджин приподнимет его лицо пальцами и снова поцелует.  И это, блять, одна из самых горячих вещей, которые когда-либо делали с Со.  На этот раз он тихо всхлипывает. Но пытается поймать его ритм, понятия не имея, что делает. Он пробует его рот на вкус — сладость перебивает любые остатки спирта, и Чанбин сам почти не пил, но чувствует, как мир вокруг начинает безостановочно крутиться и ходить колесом. И единственный способ выжить здесь — это найти с ним один и тот же ритм. Странный, безумный и экстатический, как поцелуй с Хёнджином.  Он не перестаёт действовать: кладёт руки Чанбина себе на талию, сам обнимает его за шею. Он не успевает ни задаться, ни задать ни одного вопроса, просто не придумывает ничего, кроме «что происходит?», но снова пытается позвать, едва отрываясь от мокрого горячего рта:  — Хёнджин… — Да, — Хёнджин улыбается ему в опухшие губы, тяжело дыша, и Чанбин бесконечно пропадает в нём, как будто прыгает в водопад и первое время теряется в пространстве. Только этот момент растягивается до предела. — Да, знаю, прости, сейчас… Оказывается, Хёнджин знает только то, что им нужно зайти в квартиру.  Нужная дверь совсем рядом. Он затаскивает туда Чанбина — и в прихожей меняет их местами: теперь Хван вжимается в стену и тянет на себя Со. Снова берёт в ладони его лицо, целует с чувством и, кажется, ждёт, что его сейчас вдавят так же, как он до этого, и перехватят инициативу, но Чанбин не… не уверен, что может и вообще должен брать контроль. Он слабое желе без костей и мышц. Он на карусели. Он в воде после прыжка. Он совершенно не пьян и пьян вдрызг одновременно. Стыд лопнул, как воздушный шарик, и вытек в органы лавой. Он хочет парня, которого целует прямо сейчас. Парень, который целует его прямо сейчас, хочет его. Они не в романтических отношениях. Они в неустойчивых, но стремительно налаживающихся отношениях.  Они нравятся друг другу. Они хотят знать друг друга лучше.  Они оба думали о вещах, которые казались Чанбину совершенно неправильными и недопустимыми.  Они могут принадлежать друг другу.  Они собираются провести вместе ночь, и это…  Хёнджин вдруг отстраняется, всего на несколько сантиметров, чтобы спросить:  — Ты хочешь, чтобы я вёл? Это…  И Чанбин, который никогда не был в принимающей позиции, заворожённо кивает. У Хвана в голове будто что-то щёлкает, но совсем не то, о чём задумывается Со.  — Ладно, — кивает Хёнджин согласно и снова меняет их — карусель, водоворот, всё крутится и сливается в кашу, как ненормальное, — потому что чувствует, насколько Чанбин обмякает в его руках.  Нет. Хорошо, но не так. Не так. И он снова не оставляет между ними ничего, кроме разницы в росте. Хёнджину приходится немного наклоняться, чтобы доставать до губ Чанбина, и он управляет ситуацией не менее резво, чем в коридоре. Даже смелее.  Боже. Он такой горячий. С каблуками, без каблуков, полностью одетый, полураздетый, танцующий, вжимающий в стену, целующий до потери пульса и легко соглашающийся вести — собирается вжать Чанбина в кровать, может, лицом в подушку, или сесть на него самому, смотреть сверху вниз, может, кусаться и гладить всё его тело, может, дразнить его за внимание к каблукам и рассказывать про свои самые любимые туфли, которыми он бы наступил на него.  (Чтобы завтра они проснулись и не понимали, что с этом делать.)  Это не… не должно происходить так… Чанбин уже не уверен, что они правильно друг друга поняли, но он бы умолял. Посмотреть на него, Хёнджина, встать перед ним на колени, вжать каблук в мягкую грудь, уронить на пол и не отпускать Со сегодня домой.  (Чтобы завтра понять, что они снова запутались и потерялись.) Стоп. Стоп. Стоп, стоп, стоп.  Чанбин безумно хочет Хёнджина, Хёнджин безумно хочет Чанбина, но кроме желания у них есть недопонимание, ссора, примирение, взаимное восхищение и уважение, рассказанные и нерассказанные секреты, взгляды, общие друзья, взаимное изучение и по кирпичикам выстраивающееся доверие.  Кроме желания, у Чанбина есть понятие дистанции.  Даже если Хёнджин сейчас о ней забыл.  Почему забыл? Не… не из-за вчерашнего ли? Эта мысль маячила на подсознании, но постоянно уступала разливающемуся по телу жару, и сейчас, стоит ей прорваться сквозь него, как весь мозг окатывает испугом. Вот почему ещё это выглядит опасно. Блять, господи. Только бы не ранить его слишком сильно.  — Хёнджин. Стой. Нет.  Оттолкнутый Хёнджин полсекунды шумно дышит ему на ухо — потом заглядывает в лицо и растерянно спрашивает:  — Ты не хочешь? Чанбин вздыхает долго и глубоко. И снова отказывает, несмотря на жалобно заломленные брови, несмотря на такой же пожар в чужом теле, несмотря на «да, я даю тебе полное согласие».  — Хёнджинни… почему ты это делаешь?  Пухлая нижняя губа дрожит.  — Я… ты же… ты же понимаешь… Нет?  Всё вокруг наконец замедляется — вместе с речью Чанбина.  — Это связано со вчерашним? — спрашивает он тихо и серьёзно, хотя по-хорошему должен был задать вопрос глобальнее, но Хёнджин наверняка поймёт, о чём он говорит.  И вообще… мог ли Хван почувствовать себя плохо от знакомого образа Уёна и Сана в туалете, даже если контекст был совсем иным? Или он тоже это понял как «он может быть твоим» — то есть, всё-таки кого-то из них получилось подтолкнуть? Что произошло в голове Хёнджина, пока они были там?  Как… как давно эти чувства сидят в нём? Его глаза округляются с осознанием — и тоже испугом.  — Нет! То есть… ну, в каком-то смысле да, но не в том, котором ты думаешь, наверное. О боже, прости, я даже не знаю, о чём ты думаешь из-за этого. Меня, — он делает глоток воздуха, чтобы говорить дальше, — никогда не насиловали, это не защитная реакция или болезненная гиперсексуальность, нет, просто ты… заставляешь меня чувствовать себя так хорошо, и вчера произошёл переломный момент, из-за которого я решил, что ты очень нужен мне сегодня рядом. Я хотел безопасности. И ты дал мне её. Я надеюсь, что ты понимаешь разницу. Ты обошёлся со мной замечательно в эти дни. Вообще всегда, Чанбин. В… в этом дело. И ни в чём другом.  Хёнджин смотрит на него с неудобством, вопросом и надеждой.  Вот оно как. Ох, Хёнджинни. Маленький-маленький комочек из любви и желания.  Несколько тяжёлых камней скатываются с плеч, но этого недостаточно. Чанбин бросает взгляд вниз и находит чужую руку, чтобы взять в свою, и всё равно бормочет свой окончательный, самый мягкий в жизни отказ человеку, которому ни в чём никогда не хотел бы отказывать:  — Я понимаю. Я рад ошибиться в том, что подумал об этом, если могу это сказать. Но в любом случае, это… не должно так происходить, Джинни.  Когда он снова поднимает глаза, то только сейчас замечает и понимает вот что. У Хёнджина абсолютно голое, обнажённое лицо. Сплошные эмоции, сплошные оголённые нервы, все считывается, как по открытой книге. Его глаза расширяются ещё больше то ли от растерянности, то ли из-за отчаянной горячей мольбы, которую он произносит, зарываясь Чанбину в шею:  — Я не знаю, как выбросить тебя из головы. Пожалуйста, ты мне так нужен. Пожалуйста, Чанбин, — Хёнджин вдруг всхлипывает, и Со ужасно жаль, что сегодня он не сможет помочь так, как ему хочется. Он должен получать любовь всегда-всегда, когда просит и не просит, но Чанбин уверен, что на этот раз делает правильный выбор, показывая свою любовь. Он не может позволить утонуть им обоим. Нет. Надо отойти от края, на котором они балансировали весь вечер. — Я не знаю, что с этим делать. Я так… я так хочу касаться тебя. И чувствовать твои касания. Они все будут правильными. Ты ведь тоже хочешь. Сильно. Или я ошибаюсь? Я ошибаюсь, Чанбин?  Никогда бы не ошибся, если бы спросил об этом в любой момент с тех пор, как он увидел его впервые в студии.  — Нет, но… Даже если в сути действий Хёнджина лежит желание исцеления, даже если Чанбину хочется доказать ему, что да, он прав, он ему безумно нравится, что он испытывает к нему всё то же самое и что с ним он под надёжной защитой…  Любовь Чанбина живёт в мире, где у всего есть свои последствия, о которых нужно думать всегда.  — Но? Ты… сомневаешься в том, что я себя знаю?   Хёнджин так и не поднимает головы, и Чанбин просто одной рукой прижимает её к себе, кладя ладонь на цветной ёжик, а второй — снова обнимает. Обнимает это нежное, милое, ласковое, чувствительное создание в разбитом теле. Хёнджина потряхивает. Для него это тоже тот ещё аттракцион. Эмоциональные качели, карусель погони за теплом, туннель травмы, комната поспешных решений — что-то из этого. Вроде сам помнит, что они знакомы слишком мало, но, похоже, его голову и сердце занимало совершенно не это. А то, что Чанбин уже успел показать и сказать.   — Хёнджинни, — Чанбин ласково гладит его по спине, пока Хван продолжает сухо всхлипывать ему в плечо. И башня свободного падения в стыд, видимо. — Что мы будем делать потом? Я не могу так с тобой поступить. Ты заслуживаешь большего, чем спонтанный секс от нашей обсессии друг на друге, пусть она и построена на хороших вещах. От кого бы… ты ни захотел получить лучшее, в конце концов.  Он не говорит, что Хёнджин заслуживает перед этим потрясающего свидания, потом огромной мягкой кровати с лепестками роз, осторожности, переполненных любовью жестов, размеренности и полной уверенности в том, что происходит, — но, конечно, это и имеет в виду.  Имеет в виду, что сначала дом, потом — его обживание. Невозможно пытаться сделать наоборот, если хочется, чтобы всё было правильно и последовательно. Отполировать внезапным кинковым сексом их отношения сейчас — это прямой путь в никуда. И это не их путь.  — У меня чувство, что самый хороший сексуальный контакт будет с тобой, — вдруг делится Хёнджин шёпотом, так трогательно, с крошечной ноткой обиды, что его не дали сейчас. Но он определённо сам всё понимает.  — Это замечательно, — успокаивает его Чанбин, правда польщённый доверием. Правда еле сдерживающийся от того, чтобы горячо наобещать Хёнджину, что всё обязательно пройдёт идеально, просто попозже, если он всё ещё будет хотеть. — Но когда это случится, то пусть это будет по-другому, ладно? Я очень постараюсь оправдать все твои ожидания, Джинни.  Хёнджин какое-то время просто беспокойно дышит, и Со это не сильно настораживает. Как быстро они разогнались — так практически так же быстро их удаётся оттащить от той пропасти, в которую они собирались прыгнуть. Чанбина в этот раз выслушали. И он, кажется, сказал всё как надо, чтобы Хёнджин успокоился и не застрессовал ещё больше. Хорошо. Хорошо. Он сделает всё, лишь бы они чувствовали себя после всего этого нормально настолько, насколько это возможно.  Лишь бы не терять Хёнджина.  — А… а можно ещё маленькую глупость? — в конце концов жалобно и неуверенно просит он, поднимая голову и смотря Чанбину в глаза. — Только сейчас? Пожалуйста?  Совсем не тот Хёнджин, которого он привык видеть обычно.  И все отказы для него закончились.  — Хорошо. И Хёнджин целует Чанбина снова. Уже не пытаясь откусить ему лицо, но с сильным напором и чувством. Небольшая кража перед тем, как они отойдут друг от друга, и момент исчезнет. Хёнджин ужасно нуждающийся, но понимающий — поэтому не пытается двигаться дальше, только отчаянно, с обещанием лижет рот. Ему словно сладко и больно одновременно — Чанбин улавливает это по его улыбке, когда он отстраняется, кладёт ладонь ему на щёку и заставляет приподнять голову, чтобы Со смотрел на него.  — Ты такой… податливый. Мне нравится. Как будто позволил бы делать мне всё, что я захочу, — большой палец едва ощутимо оглаживает пухлую зацелованную губу, и Чанбин мягко чмокает подушечку. Он прав. Он так прав — да, у Со железный стержень, но ещё у него есть парень, которому он сам подставит шею, чтобы застегнуть поводок. Глаза Хёнджина расширяются — кажется, и зрачки вместе с ними. Там столько искр и горящих углей, которые жаждут выскочить и устроить пожар. Но помимо них Чанбин обнаруживает… благодарность. Восхищённое удивление. — Но ты правда такой джентльмен и не позволишь мне делать то, от чего мне будет хорошо в моменте, но плохо потом. — Хёнджину так хочется надавить, чтобы скользнуть пальцем в горячий, влажный рот, но это уже будет не маленькой глупостью. Это уже будет сломанными тормозами. Он убирает руку от греха подальше — и утыкается лицом в область виска, продолжая только говорить: — Ах, прости, нужно прекращать. Прости, я… я даже не знаю, как буду оправдываться утром…  — Хёнджинни, спокойно. Дыши, — останавливает его Чанбин, пытаясь удержать его рядом с собой, без отстранения и увеличения расстояния.  То, что он может так спокойно говорить после того, как ему почти засунули палец в рот, просто удивительно. Может быть, сознание откладывает это на потом, концентрируясь на плачевном состоянии Хёнджина.  Он снова молчит какое-то время и вдруг тихо спрашивает:  — Тебе правда так сильно нравится, как я танцую? — Очень, Джинни, — хрипит Чанбин, решившись наконец на честность, на то, что пытался скрыть от него. А Хёнджин, оказывается, хотел его не меньше. — У меня всё внутри горит от стыда, когда я думаю о тебе и о том, как ты танцуешь. — Ты не сказал об этом, да? — Это не то, что тебе стоило знать, — объясняет Чанбин, и это явно достаточно веская причина, чтобы Хёнджин его понял. — Я никогда не хотел пугать и отталкивать тебя. Сегодня я думал даже не о танцах. Просто о том, что хотел бы то, что есть у других саламандр.  — Я тоже. Я тоже. — Его тело слабеет, вжимаясь в Со покрепче — ещё объятий, ещё тепла, пожалуйста, держи меня. И Чанбин держит. Хотя у самого есть ощущение, что он рухнет на колени, как только отойдёт от стены на полшага. Откровенные слова Хёнджина заставляют его думать, что даже от стены уже не нужно отходить. И кто кого держит тогда? — Ты всегда говоришь мне такие хорошие вещи, что я даже не знаю, попросить тебя остановиться или умолять продолжать, — он понижает голос, возбуждённый и надломленный одновременно. — Я очень хочу этого. Я так много хочу. Действительно слишком для того уровня отношений, который у нас есть сейчас, и мне жаль.  Нет. Нет, нет, нет. Чанбину это не нравится. Как будто Хёнджин здесь единственный такой. Они оба, на самом деле, просто один из них не выдержал. И Со не видит в этом ничьей вины. Он не винит Хёнджина в том, что он так голоден до любви и поклонения и что ему захотелось ещё больше, когда он попробовал их на вкус. Получить всё и сразу — стремительную вспышку вместо разгорающегося костра.  Чанбину лишь нужно, чтобы у них всё было по-человечески. Как раз основательный, стабильно поддерживаемый костёр. Чтобы Хёнджин точно знал, в какие руки себя отдаёт и был… да просто счастлив, боже. Спокоен. В стабильности, комфорте, тепле и безопасности. Чанбин хочет дать ему это, разделить такую жизнь напополам.  Каждое их чувство относительно друг друга взаимно.  То, что между ними происходит, касается их обоих.  — Не надо, не жалей, Хёнджин, — просит Чанбин искренне, до сих пор не видя чужого лица, но обнимая и гладя тело. — Я тоже хочу многого, поверь мне, я без ума от тебя во всех смыслах, просто… давай выберем последовательность, хорошо? Ты заслуживаешь бережного отношения к себе. Знай, что тебе не нужно забирать всю ответственность на себя. И что я совершенно не отношусь легкомысленно к твоим чувствам, поэтому я предлагаю поговорить утром обо всём, что у нас происходит, да? Нужно разобраться с тем, что нам делать. Но у нас всё будет в порядке, — Чанбину удаётся поймать взгляд чуть отодвинувшегося Хёнджина, когда он спрашивает: — Веришь мне?  Его глаза блестят — от слёз, от осознания, что он сделал и что Чанбин делает для него.  — Конечно. — Он ловит его голову, поворачивая к себе, чтобы Хёнджин не прятал лицо снова, но тот опускает взгляд, бормоча горькое извинение: — Прости меня. Ладони Чанбина лежат у него на щеках, он поглаживает их пальцами и чувствует, как они становятся мокрыми от стекающих горячих капель. Так много хочется сделать для него. Что угодно, лишь бы он больше не чувствовал такого смятения, стыда и огорчения. Но что-то Чанбину подсказывает, что то, что он остаётся с Хёнджином рядом, держит и поддерживает его, — это самый громкий и правильный жест сейчас.  Он коротко вздыхает, не убирая руки с его лица.  — Не извиняйся, Джинни. Всё хорошо, я здесь. Тебе нужно отдохнуть теперь, хорошо?  Чанбин видит кончик языка, мелькающий между сухих губ. Он стирает попавшую на них слезу.  И Со тоже позволяет себе совсем крошечную… нет, не глупость, обещание, подтверждение взаимности. Он слегка приподнимается на носочках и прижимается губами к хёнджиновым, даже не двигая ими, просто чмокая. Но крепко, задерживаясь на какое-то время, чувствуя соль и трещины, пытаясь забрать часть себе. Хёнджин глухо всхлипывает. Целует в ответ точно так же, рождая между ними маленький нежный звук.  — Ты останешься? Чанбин, вернувшийся на место, скользит руками от лица вниз до тех пор, пока снова не находит тёплые, шероховатые (красивые) ладони Хёнджина и не берёт их в свои.  — Если ты хочешь. — Пожалуйста, — просит он практически одними губами, мокрыми, поцелованными.  Чанбину не нужно повторять. На вопрос о том, нужно ли Хёнджину с чем-то помочь, что-то дать или принести, он говорит, что хочет просто заснуть. Больше ничего. С Со, конечно, даже если это не звучит вслух. Они снимают верхнюю одежду, и Чанбин, усадив Хвана на кровать с кучей подушек, решает хотя бы найти и принести воды. По возвращении он видит, что Хёнджин не сдвинулся с места — всё так же на краю с опущенными плечами и головой.  Чанбин садится перед ним и протягивает полный стакан. Хван молча принимает его и делает пару маленьких глоточков, прежде чем тихонько спросить:  — Ты злишься на меня? — Нет, малыш, — терпеливо и честно отвечает Чанбин.  Хёнджин отвечает не сразу. Он отводит стакан от лица и второй рукой пытается расстегнуть пуговицу на джинсах и стащить их, неумело и неловко, как ребёнок. И даже интонация у него немного детская, когда он дует губы и слабым голосом говорит, чуть заплетаясь:  — Не… не злись, пожалуйста. Я просто дурацкий немножко. Или множко. — Чанбин всё же решается помочь ему раздеться и аккуратно, чтобы не сбить с мысли и не сделать неприятно, выпутывает его из штанов. Он помогает и себе заодно: сердце от слов сжимается так сильно, что становится больно. Он не знает, как выдержит, если будет сосредоточен только на словах. — Но я очень хочу тебе нравиться и… и дальше. Я не хочу терять тебя потому, что я дурацкий. Как будто я уже всегда теперь такой, но мне лучше, когда я с тобой и остальными. Не… не уходи, ладно?  Но когда Чанбину нужно утешить Хёнджина, он останавливается, чтобы приложить голову к его голым коленям и сказать:  — Я здесь, я буду здесь. Ничего ты не дурацкий. То, что у тебя болит… никогда не дурацкое. Это важно. У меня тоже болит, — в волосы зарываются пальцы, и каждое движение — это «я знаю, я знаю, что тебе тоже непросто, я тоже здесь для тебя». — Но в последнее время я думаю об этом намного меньше, когда провожу с тобой время. Так что… — Чанбин ставит голову, кое-как глядя на Хёнджина сверху вниз и понижая голос до шёпота. — Не потеряешь. Ты тоже важен для меня. Совершенно достаточно, чтобы не оставлять тебя одного с твоей болью.  Хёнджин отворачивается и тяжело дышит — Чанбин быстро понимает, что очень старается не расплакаться снова. Даже скорее разреветься. Уж слишком… характерное дыхание. Он ждёт, когда оно станет чуть ровнее, давая Хвану время, а потом ловит момент и пробует отвлечь его глупыми разговорами:  — Как эта штука снимается?  Хёнджин хлопает глазами, такой неожиданно голый, как в купальнике или скорее белье, с открытыми ногами и обтягивающей фигуру тканью. Чанбин перестанет думать о том, как красиво он сложен, примерно никогда.  А потом Хёнджин тихо хмыкает и пожимает плечами. В его голосе прорезается смех. Отлично.  — Какой мужчина окажется достаточно сильным, чтобы разорвать её, тот и мой. — Это проверка? — с недоверием уточняет Чанбин. — И правильный ответ «она дорогая, её нельзя рвать»? — Угадал, — довольно отвечает Хёнджин. — Мне кажется, порванная одежда — это пошло, непрактично и совершенно не нужно. Чанбин согласно вздыхает.  — И хрен ты её порвёшь так легко.  — И хрен ты её порвёшь так легко. Поэтому… мне придётся немного пофокусничать.  Чанбин встаёт без его просьбы — и отворачивается, очевидно, потому, что смотреть не разрешали. Хёнджин какое-то время лишь тихо шуршит одеждой, потом проходит мимо к гардеробу — может, это немного глупо, но Чанбин в тот момент на всякий случай прикрывает глаза. Был бы это кто-то из команды, им обоим было бы всё равно, но с Хваном он себе такого позволить не может.  Дистанция. Границы. Они помнят.  — Я не смотрю, — выходит как-то неожиданно смущённо.  — Я знаю, — говорит Хёнджин спокойно, даже легко, как будто Чанбину действительно не нужно было озвучивать это вслух. — Поэтому и хожу без всего.  Он соврёт, если скажет, что не почувствовал в этом откровенную дразнящую нотку, и что это не заставило его внутренности сжаться. Но больше Чанбину нравится то, что он слышит его доверие, отголоски слёз, милые маленькие заигрывания и искренность. Что он слышит Хёнджина очень… живым.  — Тебе бы… тоже переодеться надо, — предлагает он после того, как оделся сам, судя по звукам. — Я могу порыться в шкафу. Или… если ты спишь просто…  — Как тебе нравится, — прерывает его Чанбин, потому что ему правда всё равно.  В тишине он чувствует на себе изучающий взгляд.  — От того, как мне нравится, мне будет тяжело, — вздыхает Хёнджин и, судя по звукам, копается среди своих вещей. Чанбин, едва покрасневший, послушно ждёт, ориентируясь на то, что слышит: шуршание одежды, приближающиеся шаги и голос.  — Держи. Оно всё большое и тянущееся, надеюсь, подойдёт.  — Спасибо, — бормочет Чанбин, несмело приоткрывая один глаз, чтобы увидеть протягиваемые ему вешалку, оверсайз футболку и мягкие спортивные шорты. Хёнджиновы. Катастрофа.  Сам Хван в красной закрытой клетчатой пижаме, очаровательно домашний и мягкий. И это на нём пока ещё есть следы макияжа.  — Я пойду умоюсь, — предупреждает он, топчась на месте. — Ты хочешь в душ?  У себя дома Чанбину было бы влом, если честно, но как Хёнджину будет с ним спать, не очень понятно, поэтому он шутливо спрашивает:  — Боишься немытых волейболистов?  Хван подхватывает, вскидывая брови:   — А ты немытых танцоров?  Ага. Понял. Ментальная связь установлена.  — Значит, утром. Хёнджин кивает, обречённо вздыхая.  — Утром.  Боится того, что их ждёт завтра. Чанбин может его понять. Правда, он скорее опасается, что будет с Хёнджином, который всё обдумает и осознает целиком. Только бы говорил с ним. Он больше ни о чём не просит.  Они ненадолго разлучаются: Хван уходит в ванную, и как раз пока он смывает макияж, Со успевает переодеться и повесить свою одежду. Да уж, чего только этот котёнок на топе не повидал за сегодня. Одежда Хёнджина вполне подходит, хотя шорты коротковаты — и это притом, что Чанбин ощутимо ниже. Где они заканчиваются на ногах длиннее?  Воображение перестаёт работать с возвращением Хёнджина. Нужно ли оно, когда он воочию стоит прямо перед Со, сонный, плюшевый, хорошенький, с чистым, таким же незаконно красивым, как и всегда, лицом?  Они смотрят друг на друга в нерешительности от волнительного трепета — пока Хёнджин не роняет тихое:  — Ложись.  Чанбин беспрекословно забирается под одеяло, устраиваясь на спине. Мягко, приятно пахнет кондиционером, греет голые ноги. Тело будто моментально вспоминает, что оно устало. Хёнджин тоже заползает на кровать, добирается до Со и ложится близко-близко, сбоку. Всё ещё не встречая никакого сопротивления, он решается перекинуть руку поперёк Чанбина, а голову пристроить на груди. Тот обнимает Хёнджина, ужасно крошечного, в ответ и думает, что они действительно спят как партнёры. И эта мысль приносит ему тёплое спокойствие и ощущение, что так и должно быть. Даже если до конца не ясно, что с ними будет завтра и потом. Хотя… стоит ли долго гадать?  — Сладких снов, Хёнджинни.   Тихое сопение в ответ заставляет сердце нежно сжаться.  Чанбин просто знает, что у них всё будет хорошо.