11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Ближе к ночи Чанбин решается написать не Хёнджину напрямую, но хотя бы кому-то из девочек. Черён отвечает ему очень вежливым, хотя и заметно обеспокоенным сообщением, что всё не так плохо, Хван просто мысленно не с ними. Он благодарит её. И лучше не становится. Самому Хёнджину он так и не пишет, ощущая, что это лишнее, что пока не стоит его тревожить и что… в этом всём есть его вина.  Ему чётко сказали, что нет. Хёнджин не выглядел обиженным или злым на него, но Чанбин не может перестать прокручивать в голове всю ситуацию. Он так боится за него. Не знает, как подступиться, чтобы точно ничего не сломать и не разбить, а тут… Хотел как лучше, но получился сущий кошмар. Он уже размышляет не только об осуждении или травле, но и о том, были ли подобные эпизоды, как в баре, раньше? Поэтому ли Хёнджин ощущает своё тело таким, каким рисует его? Чанбин считает себя морально крепким человеком, но его тошнит, когда он думает о том, что могло произойти, если бы Чонин не подозвал его, думает о домогательствах или насилии, которые Хёнджин может переживать не впервые. Он часами не спит и вспоминает, не делал ли ему сам ненароком неприятно или некомфортно. Но все улики указывают на то, что Хван ему ощутимо доверяет и тянется: танцует для него, показывает и дарит рисунки, ищет поддержки в стрессовой ситуации, принимает приглашения куда-нибудь, общается с ним, смеётся, приносит вкусности, шлёт селки, кажется вполне довольным и расслабленным, когда говорит с Чанбином. Это радует, однако до конца не успокаивает, конечно: опасности, нервные срывы и сложные состояния при этом никуда не испаряются. Господи, как жалко, что он не может снять всю боль одними только объятиями.  Хёнджин устал. Хёнджину очень непросто по многим причинам. И это абсолютно очевидно, так что, честно говоря, Чанбин особо не надеется, что он придёт к ним в караоке-бар. Хотя никакого сообщения с предупреждением он не получает, он решает, что стоит написать ему завтра самому. Или во время вечеринки — вряд ли он сможет перестать думать о Хёнджине совсем.  И он оказывается совершенно прав.  Пока они ждут опаздывающих, Со обходит всех, кто уже есть в отдельно снятом для саламандр и их бойфрендов зале, как будто в видеоигровом квесте.  Минхо одобрительно мурчит, что у него отличный топ — там котёнок в розовых блёстках и цветочках, под которым написано «alpha male», подарок Феликса с последнего дня рождения. Чанбину кажется, что Хёнджина он бы тоже хотя бы улыбнул.  Чан интересуется, почему он выглядит таким не выспавшимся. Чанбин не говорит, что это потому, что волновался за Хёнджина и не мог уснуть. Оправдывается скорым матчем, о котором он помнит, конечно, но дело в нём сейчас в меньшей степени.  Уён уточняет, придёт ли Хван. Чанбин понимает его повышенный интерес, который он выражает вслух как бы за всех. Но он не может рассказать, что случилось вчера. Не имеет права. По спине бежит холодок, когда он отвечает, что не уверен. Плохое самочувствие.  Чонин в уголке, стараясь избежать лишних ушей, спрашивает, как Хван, как сам Чанбин, как девочки. Со передаёт ему слова Черён. Потом добавляет: «я то ладно, но Хёнджин…» — действительно, как Хёнджин? Как себя чувствует? Нуждается ли в Чанбине сейчас или совершенно нет?  Он нервно крутит телефон в руках, сидя на диванчике, и смотрит на открытый чат с Хваном. Потревожить? Спросить, как он себя чувствует? Или как-то слишком глупо, понятно, что плохо? Спросить, стоит ли приехать?  Чанбин не сразу понимает, что все вокруг притихли, потому что пришёл кто-то ещё.  Когда он видит Хёнджина наяву, ему кажется, что он просто достал его из собственной головы — и вот он. Здоровается со всеми, кого встречает на пути, потом направляется в сторону диванчика Со. Сегодня Хван в довольно непривычных цветах и фасонах: вместо светлой, благородной официальности тёмные джинсы и… сначала хочется назвать это чёрной облегающей кофтой с длинными рукавами, но потом Со замечает маленькие полукруглые прорези на бёдрах, через которые видно немного кожи, и замирает всем телом.  Но глаза Хёнджина выше. И об этом стоит помнить. Хотя бы потому, что именно там Чанбин находит нездоровый блеск и ощущает ещё больший прилив беспокойства. Почему же пришёл?  С другой стороны… он явно готовился, наряжался, красился. Хочет провести здесь время. Ладно, Хёнджин действительно имеет право на то, чтобы отвлечься, если знает, что ему подойдёт такой способ. Тем более в кругу людей, за которых Чанбин ручается. Тем более если сам пообещал за ним приглядывать — и обязательно будет. Сердце вдруг так болезненно щемит от желания быть безопасным для него всегда. Он выглядит… он выглядит так, нахрен, горячо, но всё, чего Чанбин хочет сейчас по-настоящему — это закутать его в одеяло и обнять.  — Привет, — наконец говорит он Хвану с улыбкой, вспоминая, как дышать. Не успевает сообразить, что сказать или спросить первым, слова сами срываются с губ: — Выглядишь замечательно.  — Спасибо, — он опускает глаза и улыбается, даже усмехается, как Чанбин и предполагал. — Топ огненный.  Со отчего-то смущённо опускает взгляд вниз на мгновение, хотя, конечно, ничего нового на себе не найдёт.  — А, да, спасибо. Подарили.  — Даже догадываюсь, кто мог.  Хёнджин присаживается рядом, в уголок, довольно близко, хотя их ноги не соприкасаются. В зале довольно шумно, пока ждут опаздывающих: часть болтает, часть выбирает музыку, часть уже пьёт за барной стойкой — поэтому вряд ли их разговор слышно и вряд ли он интересует кого-то слишком сильно.  Они пересекаются взглядами. Хёнджин безумно, просто невероятно красивый — а уголок губ приподнят как-то нервно. Лихорадочный блеск в глазах тоже не исчезает.  — Я очень рад, что ты пришёл, — Чанбин надеется не обидеть его и не звучать странно, однако он должен спросить: — Но ты… уверен?  Хёнджину нравится то ли вопрос, то ли то, что Со интересуется этим (хотя как может не?), то ли тон.  — Я скажу, если что, — мягко отвечает он. — Можно же посидеть с тобой? Не уверен, что смогу активно петь или танцевать, но побуду с вами.  — Конечно, — Чанбин кивает. — Хочешь чего-нибудь? Выпить, перекусить?  Хёнджин потягивается, пока думает, и кусочек кожи в прорези боди ненадолго становится видно лучше. Безумие.  — Может быть, выпил бы. Здесь есть пина колада какая-нибудь, не знаешь?  Чанбину это несложно выяснить у тех, кто засел у барной стойки, где есть меню.  — Чан-хён! Там есть пина колада? — Есть! — отвечает вместо него Феликс, перегибаясь через стойку, чтобы радостно помахать Чанбину.  — Закажите одну или плюс одну, ладно? — Сначала он думает взять себе что покрепче и не такое сладкое, но потом решает, что, может быть, особо пить не стоит. Он помнит о Хёнджине. И вообще о том, что целая толпа пьяных парней звучит не круто — хоть кто-то должен оставаться более-менее трезвым в этом доме, особенно среди родительского комитета. — Хотя нет, давай две.  На всякий случай он показывает два пальца, и Чан кивает ему.  Чанбин снова оборачивается на Хёнджина и глупо хлопает глазами, не зная, что ещё спросить и… как вообще в целом вести себя, если честно. Поэтому тот берёт инициативу на себя и любопытствует:  — А ты будешь петь? Или танцевать, может быть? Чанбин немного мнётся. Здесь действительно есть свободное место для танцев — на их количество человек более чем подойдёт.  — О, эм… если ты хочешь посмотреть на мои скрытые таланты, то там ничего особенного нет. Но так, для веселья, почему нет? — Хорошо, — Хёнджин вдруг тянется к уху, как будто хочет заправить за него прядь, однако трогает пустоту. Его пальцы неловко замирают, и он просто чешет где-то за мочкой. — Останешься надолго? Чанбин пожимает плечами. Вроде такой нормальный диалог — только если бы не вчерашнее и состояние Хвана сейчас. В плане… да, это должно быть взаимосвязано, конечно, но как будто ещё что-то не так. И Со пока не понимает, что именно.  — Пока не устану. А что такое?  — Ничего, — взгляд и мимика Хёнджина кажутся беспокойными, хотя тон негромкий и дружелюбный. Даже нежный. Есть в этом что-то очень уязвимое, настолько, что Чанбину хочется Хвана прикрыть от всех остальных. — Просто, наверное, уйду с тобой, ладно? — Если устанешь раньше меня, я провожу тебя хотя бы до такси, — настаивает Со, не решаясь добавить, что если Хёнджин попросит, то он проводит его до куда угодно. И рядом побудет, если что. Хван может брать у него и от него всё необходимое, чтобы чувствовать себя в безопасности.  Хёнджин прикрывает глаза, расплывчато отвечая:  — Посмотрим.  Да. Посмотрят.  Лично Чанбин только этим и занимается в последующие часы. Хотя быстро замечает, что Хван занимается тем же.  Как всегда — смотрят и не трогают без надобности. Единственное, чего Чанбин может касаться просто так — это подаренного рисунка, хотя слишком много бередить раны даже через бумагу стыдно и странно. Как сейчас. Если… если Хёнджин не хочет говорить или пока не может, Со не будет настаивать.  Просто присмотрит. Посмотрит. Подсмотрит.  Просто будет готов поймать.  Пока они пьют на диванчике, взгляды ощущаются немного иначе. Они разговаривают на отвлечённые темы, про матч и учёбу, сидят довольно близко, поэтому это нормально и не кажется чем-то удивительным. Разве что… вероятно, более интимным, чем должно быть, потому что Чанбин не может перестать опускать глаза на прорези в ткани на чужих бёдрах. Украдкой пробегаться по крепким плечам и предплечьям, красивым линиям талии, закинутым друг на друга длинным ногам и практически полностью голой шее. Хёнджин не лучше. Его взгляд тоже периодически соскальзывает вниз, наверняка потому что топ Чанбина такой… непривычно маленький и обтягивающий. Лихорадочный блеск как будто становится ещё очевиднее. Со едва вздрагивает, когда они вдруг ударяются коленями. Как-то случайно сблизились, похоже. Но Хёнджин оставляет ногу в том же положении. Прижатой к чанбиновой. И он может поклясться, что по груди разглядел сбитый, глубокий вздох, который не услышал из-за музыки и разговоров.  Что происходит в его голове? О чём он думает?  Хёнджин нормально стоит на ногах и разговаривает с остальными — их разводят в разные стороны, когда Хвана забирают Сонхва и Джун, чтобы поговорить, очевидно, о фотосессии, а к Чанбину на диванчике присоединяются Феликс и Чан, выбирающие, какую сопливую любовную песню им спеть. Причём выбирают так ответственно, как имя ребёнку или день свадьбы. Мягкое воркование, перешёптывания, которые больше никто не слышит, оживлённая мимика, смех, невозможность устоять перед тем, чтобы не потереться или поцеловать чужую голову рядом, — хорошо, что это исчезнет разве что вместе со всей планетой. Хотя глазам Чанбина здесь в сущности нечего делать, поэтому он ищет ими Хёнджина. Будто его место только там. На нём.  Тот стоит на том же месте и почти в той же позе. Со, правда, видит лишь часть него из-за стоящих перед ним хёнов. Они почти соприкасаются плечами, Хонджун немного покачивается из стороны в сторону, иногда задевая Сонхва, и Чанбин уверен, что они постоянно подхватывают друг друга в разговоре. Люди идей, творческие партнёры в обоих смыслах, которые лучше всего изъясняются на языке ткани, бумаги, ножниц, карандашей и нот, но понимающие, что нужно уметь представлять себя словами. Хёнджин кажется впечатлённым, пусть для него предложение уже не оказалось сюрпризом. Чанбин не сомневался, что ему понравится, — лишь бы только его заверили, что он точно подойдёт. Что у него лицо и тело фотомодели, у него волшебная завораживающая пластика, в нём много внутренней силы, он яркий и выразительный во всём, в таких, как он, влюбляются с первого взгляда, а потом болеют по нему долгими-долгими годами.  Он идеален для внимания. Он рождён, чтобы сиять.  Может быть, прямо так хёны ему не скажут.  Но пусть Хёнджин вспоминает о словах Чанбина, когда украдкой бросает на него взгляды. Или… что же он делает? Зачем ему Со сейчас?  Сам он всегда может оправдаться тем, что просто приглядывает. Даже если это, кажется, не совсем правда.  Что ты хочешь сказать? Что у тебя на уме?  После всего Чанбин уже не знает, насколько очевиден. В словах, в действиях, в жестах, в эмоциях — переживания не позволяют ему быть настолько сдержанным и трезвым умом, насколько ему хотелось бы. Хёнджин нравится ему. Сильно. Привлекает и волнует. Но чувства сейчас кажутся тем более не подходящими — Чанбин не посмеет давить с ними. Даже если… его симпатию с каждым днём становится всё легче и легче поймать, даже если с каждым днём её становится всё труднее и труднее скрывать. Хёнджин должен позаботиться о себе — и Чанбин поможет ему в этом, насколько, насколько разрешат. Он делает это, пока Хван его не отталкивает, пока показывает свои настоящие чувства, пока нуждается в нём, его заботе и внимании.  Пока не перестаёт смотреть. Теперь они играют в алкогольные игры, и Хёнджин — прямая спина, длинные, достающие до перекладины стула ноги, — сидит за барной стойкой с другими саламандрами. Посмеивается. Немного разговаривает. Периодически проверяет Чанбина, который словесно поддерживает чинящего караоке Чана, взглядом.  Вокруг них так много людей. Все болтают, пьют, кричат, поют и валяют дурака, а Хёнджин…  Хёнджин правда самый прекрасный. Никакая другая мысль не задерживается в голове Чанбина так надолго, как эта. Его разрывает от влечения к нему и желания просто провести весь вечер вдвоём, гладить, обнимать и слушать его дыхание, может, разговаривать, отвлекать или поддерживать. Своими силами, как угодно — потому что у Чанбина нет опыта. Только вот… играет ли это сейчас какую-то роль вообще, если странно и маловероятно что одно, что другое, и больше всего его на самом деле разрывает от стыда?  Хотеть его тело — это слишком. Хотеть его сердце — это слишком. Так стремительно и крепко влюбиться в него — это… неудивительно.  Хёнджин доверяет ему. И Чанбин не собирается терять ни крупицы этого доверия — тем более по собственной глупости.   Он не собирается терять ни один его взгляд — и неважно, почему Хван ищет его в тот или иной раз. Чтобы посмотреть на игру, чтобы поприветствовать, чтобы понять, что Чанбин снова рядом, чтобы найти защиту, чтобы… Ладно, он понятия не имеет, почему Хёнджин с таким смущённым удивлением переводит глаза на Со, когда Минхо с долькой лайма во рту пытается поцеловать Джисона взасос практически прямо перед ним. Или съесть дольку. Или всё вместе. Игровое задание или свой гей-фрик-момент — Чанбину становится неважно в ту же секунду, как Хёнджин ещё раз пытается увидеть на его лице что-то нужное.  Целующиеся парни рядом — это так обыденно, что никого больше не смущает. Зрительный контакт с Хёнджином — уже тоже привычка, и если обе эти вещи хорошо знакомы Чанбину, тогда почему его парализует не меньше? Неужели от действительно возникшей мысли, что…  Они… могли бы быть такой же обычной частью этого всего?  Чанбин как будто на мгновение заглядывает в собственное отражение — вопрос, поиск, сожаление, желание, тоска, стыд, стыд, стыд.  Что бы ты хотел мне сказать, если бы мог? Или это Хёнджин заглядывает в своё?  Наверное, это было бы…  Прости, что нравишься мне так сильно.  Что, если… они когда-нибудь могли бы так же?  Это так, так неуместно, но… если бы однажды Хёнджин сказал ему «ты можешь пригласить меня на свидание», Чанбин бы сделал это незамедлительно. Если бы Хёнджин сказал ему «ты можешь хвалить и осыпать меня комплиментами, сколько захочешь», Чанбин бы тратил все свои слова и силы только на это.  Если бы Хёнджин сказал ему «смотри только на меня», Чанбин бы не отводил от него глаза ни на секунду. Хотя… хотя это уже происходит. Даже без просьбы. Просто он не может иначе с тех пор, как впервые увидел его танцующим в зале.  Наверное, Со сходит с ума. Он напоминает себе, что сейчас состояние Хёнджина в приоритете, и это немного отрезвляет. Ещё напоминание: им нужна постепенность. Это лучшее, что можно придумать для их взаимоотношений, если Хвану захочется их развивать. Нормально, если не сейчас. Через месяц, два, полгода, год — Чанбин знает, что ему очень непросто открываться, что бы с ним ни случилось. Он бы подождал.  Нормально, если никогда. Доверие Хёнджина ещё не значит, что он хочет чего-то большего, чем нежная поддерживающая дружба. Как и рисунки Чанбина, как и видео с танцевальных тренировок, снятые только для него, как и селки в личку, маленькие угощения, взгляды, разговоры, смущение, помощь, восхищение, уважение, прикосновения, как и их ориентация, как и…  Господи, что выглядит глупее: его самонадеянные парения в облаках или попытка не то что спустить себя на землю, а закопаться в неё целиком?  Он окажется слеп и глух ко всем знакам. Но его уши всё ещё будут слышать крошечное хихиканье Хёнджина, а под веками не прекратят вырисовываться образы его лица и тела. Наверное, если бы Чанбин не был взбудоражен, он бы решил, что умрёт прямо так спокойным и счастливым. И на этом всё.  Но сегодня всё происходит совсем иначе.  Сегодня он выкапывает себя, выбирается из земли, восстаёт из мёртвых — потому что обещал Хёнджину присматривать за ним. Вылавливать его среди сцепленных губ, ладоней, ног, прижатых к друг другу плеч и бедер, обвитых руками талий и шей…  Каждая любовь так дразнит Чанбина возможностями.  У Чана и Феликса две трубочки в одном бокале — не потому, что им жалко купить два коктейля, а потому, что поделиться для них — это романтично. И потому, что Крис отдаст своему парню, находящемуся в сложных отношениях с едой, всё, лишь бы он был накормлен, напоен, расслаблен и доволен. Феликс сделает то же самое — потому что вечно уставший Чан заслуживает повышенного внимания, и их маленькие битвы за право поухаживать такие сладкие и очаровательные.  Мы могли бы брать по два напитка, чтобы ты пробовал каждый и выбирал, какой тебе нравится, а в итоге пить оба. Я бы тоже запутался через минуту, но решил, что это неважно: какая разница, если мне каждый раз удаётся поцеловать тебя?  У Хва и Джуна очень хорошая благодарственная речь, полная надежд и неожиданной, немного пьяной искренности. Они напоминают о том, что время пройдёт быстрее, чем им кажется, что они не успеют заметить, как состав команды обновится снова (Чанбина это укалывает в самое сердце, потому что всё же он один из немногих, кто уходит), и просят всех от души повеселиться в этом соревновательном сезоне. Конечно, хёны без труда замечают, что многим становится грустно, и поэтому решают притащить чей-то ноутбук, чтобы сменить тему и показать, как готовятся к презентации своей одежды. Чанбин и Хёнджин тоже подходят посмотреть, конечно, только Хван оказывается чуть дальше. Всем мальчикам так нравится, все так хвалят коллекцию и ждут, когда Джун и Сонхва захватят мир моды. Атмосфера беззаботности возвращается, но Чанбин всё равно чувствует, как его команде хочется поймать все моменты друг с другом. И важные, и глупые настолько, что они тоже становятся бесценно важными.  Когда это ощущение — хрупкости времени — накрыло его с головой в прошлый раз, на неформальном открытии сезона в парке  ночью, они с Хваном вроде как враждовали, даже если Чанбин об этом не знал. А теперь он влюблён, теперь Хёнджин доверяет ему, и Со втройне рад, что он снова решился прийти к ним. Потому что саламандры — это самое ценное, что есть у Чанбина сейчас. Это так надуманно, но… приятно представлять его присутствие как поддержку. Ответную поддержку.  Если бы ты мог, если бы ты захотел рассказать о том, чем горишь всем сердцем, я бы стоял в первом ряду, чтобы поддержать тебя. И я знаю, что они тоже стали бы твоей надёжной опорой, аплодируя и крича вместе громче всех.  Они шутят плохие шутки и по-дружески пихаются в бока и плечи. Они треплют макушки, обнимаются, обзываются и шлют друг друга в задницы, попутно хлопая по ним же. Они вместе выходят на улицу или в туалет передохнуть, поют, сплетничают, валяются на диване, скачут и играются под громкие просьбы Чана ничего не разбить — как обычно.  И Чанбину спокойнее здесь, как нигде больше на свете.  Тем более когда…  Хёнджин под его присмотром. Далеко не такой активный, но ему тоже нравится. Сначала Со думал о нём как о человеке, которого выбрали Джисон и Феликс, — и снова всё успело круто перевернуться с тех пор, как Хван спросил «почему вы принимаете меня к себе?» Так хочется теперь ответить не ссылаясь на пряничных принцев, а от своего сердца, потому что это Чанбин выбирает Хёнджина — для себя, для своей драгоценной команды.  Ты мог бы быть с нами. Нашим на столько, на сколько захочешь. Не чужой и не лишний. Мы можем быть похожими друг на друга в общем и разными в мелочах. Можем наоборот. Можем случайно ранить друг друга, утаить важный секрет или ошибиться на игре, но остаться командой. В этом всё дело.  Быть командой. Быть друзьями. Быть тем, кто прикрывает, и тем, кого прикрывают. Быть разными и близкими. Быть одним целым и сиять своими цветами. Как радуга.  Быть понятым, принятым, прощённым, подхваченным в нужный момент и любимым.  И то, что ты видишь… Может быть твоим.  Они целуются по углам и просто так, ни от кого не прячась, потому что здесь можно. Они смотрят друг на друга как на любовь всей своей жизни, хихикают и лениво гладятся. Они сидят на коленках своих парней, пьяные и ласковые, игриво гладят их под одеждой и с нетерпением ждут, когда окажутся дома.  Может быть твоим.  Хёнджин подбирается к одинокому уголку Чанбина поближе, потому что не хочет мешать, — вариантов у него, в общем-то, немного. Либо он, либо Сынмин, который выглядит как мем с гомофобной собакой, но вообще-то немножко завидующий всем остальным, либо Чонин, у которого уже даже нет сил демонстративно кривиться. Чанбину кажется, что он уснёт прямо на диване через пару минут. Пусть Ким как раз провожает его до такси — может, додумаются до чего-нибудь.  — Чонин мне сказал, что… это очень глупо и клишированно, — говорит ему Хёнджин, видимо, тоже думая об этих двоих.  — Что именно? — Что-то, что у них происходит с Сынмином. До Чанбина быстро доходит.  — А, это… — он делится своей главной догадкой, потому что почему бы Хёнджину и не знать, если Чонин сам ему намекает: — Подозреваю, что Чонина слишком душит гордость, чтобы встречаться с богатым парнем. Типа… они не враждуют всерьёз. Единственные моменты серьёзности — это поддержать друг друг на игре, но так… они как будто её избегают во всём остальном. Либо в основном Чонин, а Сынмин не давит. В общем… я решил, что пока их непонятные отношения не влияют на командный результат, влезать не буду.  Хёнджин фыркает. Чанбин чувствует его лёгкую разморённость и усталость, но при этом почему-то от его тела так веет жаром.  — Боже. А ведь если они разрешат свои непонятки, у вас вся команда будет по парам.  Чанбин улыбается и кивает, не говоря, что в любом правиле есть исключение. Не говоря, что он тоже когда-нибудь хотел бы не быть исключением.  — Получается, так. — Ну, точнее, почти, — исправляется Хёнджин с внезапным лёгким смущением. Чанбин опирается только на голос, потому что румянец у него, судя по всему, от алкоголя.  На такие умозаключения мозгов ещё хватает. На то, чтобы придумать нормальный ответ, нет. Такой, чтобы не возникло недопониманий.  Такой, чтобы Хёнджин не испугался его вновь.  Но если бы Чанбин хотел сделать опрометчивую глупость, он бы сказал…  Я мог бы быть твоим.  — Почти, — вместо этого повторяет он.  Хёнджин будто ждёт продолжения, глядя на него. Его взгляд всё время норовит соскользнуть куда-то вниз, но он упорно удерживает его на лице. Чанбин не знает, как не нарваться на мину, и не рискует, хотя, может, это и не идеальный ответ для Хвана. Не дождавшись никаких добавлений, в конце концов он переводит тему:  — Спасибо, что пригласил. Думаю, мне было бы в разы хуже, если бы я провёл этот вечер дома, — ох, Чанбин так рад это слышать. — Все очень… милы со мной. Даже слишком. — Не милашек мы судим и выгоняем, если они действительно провинились, — отшучивается он.   — Я могу попасть под суд?  — Нет, конечно. Ты супер милашка, — бровь Хёнджина ползёт ещё выше, и Чанбин, неловко смеясь, осознаёт свой промах вслух: — В смысле… блин, наверное, не такие комплименты тебе хочется слышать. Извини.  Но оказывается, дело не в том, что Хёнджину не хочется выглядеть милым, а Чанбин как назло указывает ему на это. Совсем нет. Перемена в Хёнджине происходит почти мгновенно, хотя Со вдогонку быстро осознаёт: неверно. Это не дело секунд.  — Скорее мне бы просто хотелось, чтобы это было правдой, — признаётся Хёнджин тихо, и когда Чанбин на этот раз вглядывается в его лицо, оно оказывается тусклым и расстроенным.  Ох.  Чанбин откровенно теряется. То, что всё было в порядке до этого, почему же всё так резко изменилось, это ложь. Не было со вчерашнего дня. Или не было никогда. Или не было с тех пор, как Хёнджин чувствует себя так, как рисует своё тело на картинках.  Эта боль сидит в нём постоянно. Просто иногда спрятана лучше, а иногда...  А иногда Чанбин может увидеть воочию, как она его ломает. И он не уверен, что имеет право ещё раз смотреть на это, находиться рядом с Хёнджином, когда его глаза наполняются слезами, когда он отворачивается и уже почти вскидывает руку, но потом понимает, что так точно выдаст себя, и…  — Пойдём, — с неожиданной решительностью говорит Чанбин, несмотря на растерянность и рвущееся сердце. Лучше отвести его подальше, а там… пусть сам скажет, что Со сделать для него. — Хёнджинни, пойдём.  И Хёнджин молча следует за ним в сторону туалета. Чанбин не обращает внимание на то, получается ли им проскользнуть незамеченными. Неважно, потом придумает, как оправдаться, если что.  В туалете светло, просторно, никого нет, и Хёнджин как будто хочет уйти в кабинку, но резко меняет траекторию и затормаживает у раковин. Он не поворачивается к Чанбину, стоящему практически в дверях, только плечи подёргиваются. Он плачет так удивительно беззвучно, но это не его особенность. Хёнджин просто не хочет плакать при нём.  Но даже если не хочет показывать свои слёзы… хочет ли, чтобы он ушёл? — Хёнджин?  Он всхлипывает.  — Блин, почему у нас всегда всё происходит в туалете?  Чанбин не смеётся. Его шутка ощущается как завуалированное, страшное, болезненное признание: я не справляюсь.  — Лучше бы происходило только хорошее, — не ответная шутка, просто мягкое сочувственное пожелание, после которого Чанбин всё же решается подойти поближе. Его не гонят прочь. В первый раз ему даже не дали договорить. Во второй Хёнджин не впустил его к себе, но сказал, что ему полегчает, когда они посидят вместе. В этот… — Прости за это. Ты можешь вернуться, просто дай мне, — всхлипывает, — время.  Раз. Два. Три. Дыхание тяжёлое, свистящее.  — Ты хочешь этого? Раз. Два. Три. Сердце беспокойное, волнующееся.  — Нет. Тогда хотя бы здесь всё просто.  — Значит, останусь. Чанбин буквально слышит, как Хёнджин выдыхает.  — Просто… так много всего происходит, — говорит он будто в оправдание, хотя почему должен? — Это очень… выматывающе.  — Ты можешь мне не объяснять, если что, — высказывает Чанбин мысль вслух. — В смысле, тебе не нужно оправдываться, но если хочешь поговорить, то говори, конечно.  Хёнджин снова какое-то время думает над словами, чужими и своими. Чанбин его не торопит, но последовавший тихий вопрос его откровенно удивляет:  — Я пугаю тебя? Он моргает.  — Пугаешь? — Это… какая там, третья или четвёртая истерика при тебе за наше недолгое знакомство, которое началось с односторонней вражды и пришло сейчас к… — к чему? Действительно, к чему? — По-моему, ты единственный человек из зала, перед которым я могу плакать сейчас, — вот так Хёнджин объясняет это. Через доверие. — Хотя мне стыдно.  — Не надо, — просит Чанбин, не зная, повлияет ли это на что-то глубинно. Но с другой стороны… вода камень точит, верно? — На самом деле я думаю только о том, что у тебя есть абсолютно все права на эти эмоции. И ты не пугаешь меня, даже если я не до конца знаю, что происходит с тобой.  Их обмен честностью и его понимание всё же заставляют Хёнджина настороженно посмотреть через плечо. Его глаза покрасневшие, как и лицо, сам он кажется болезненнее раза в два, чем был до этого. Но когда Хван поворачивается полностью, Чанбин слегка разводит руки в стороны без вопросов, почти импульсивно. Просто смотрит и думает, что надо предложить. И Хёнджин вдруг принимает приглашение.  Когда они обнимались вчера сидя, разница в росте не была ощутимой. Они вообще об этом не думали, конечно. Но теперь Чанбин утыкается Хвану в ключицу, а ему приходится слегка наклониться, чтобы зарыться лицом в плечо. Его дыхание щекочет шею, и Со стыдно за реакцию тела, покрывшегося мурашками. Он вспоминает другой стыд, за фантазии в зале, и, возможно, не ударить себя по лицу ему не даёт разве что обвивший его руками Хёнджин.  Он очень, очень жаркий, как печка, — это ощущается особенно хорошо через тонкую ткань боди. И до сих пор плачет, только теперь тихо, слабо и непрерывным потоком. Чанбин не позволяет себе лишнего, но Хвану позволяет всё: и покрепче сжать, и поглубже зарыться, и постоять так какое-то время.  (Его убивает впечатление, какой он ласковый и ранимый на самом деле.)  — Я… когда-нибудь расскажу тебе, — обещает Хёнджин севшим, трогательным голосом.  — Конечно, — соглашается Чанбин, несмело поглаживая его по спине. — В любое время.  Со временем дыхание Хёнджина выравнивается, но хватка слабее не становится. Со даже сам не помнит, когда в последний раз обнимался так крепко и долго. Тем более с кем-то, кто ему очень нравится и так нуждается именно в его поддержке. Эти касания такие приятные и… ощущаются совсем иначе, чем с саламандрами.  Может быть, это далеко не всё, что они могут разрешить и обсудить. Но на сегодня этого более чем достаточно, чтобы продвигаться постепенно. Ну… насколько у них получается, конечно.  Глубокий судорожный вздох Хёнджина вырывает Чанбина из мыслей. Что ещё ему нужно, чтобы полегчало?  — Давай я принесу тебе салфетки? Или можно умыться, если не боишься здешней воды.  Хёнджин отстраняется — нехотя, его руки задерживаются на теле Чанбина, почти что проводят по нему, но лицо что-то обеспокоенно ищет на чужом. Если хоть какой-то след недовольства, то не находит, очевидно. Со может выглядеть тоже немного одуревшим и встревоженным, но точно не раздражённым.  Хёнджин облизывает губы, забывая про макияж, и говорит:  — Подожди, не уходи. Может, тут есть полотенца какие-нибудь…  Он осматривается вокруг, но рядом с раковинами только мыло и сушилка для рук. Тогда Хёнджин идёт посмотреть в кабинку, и Чанбин неторопливо следует за ним, пытаясь понять, что с его физическим состоянием, откуда страшный жар, откуда лихорадочный блеск в глазах. Он правда выглядит нездоровым. От нервов? Заболевает? Пьян? Хотя ходит и разговаривает вроде нормально, может быть, лучше уже предложить вызвать ему такси и не донимать разглядыванием…  Чанбин не успевает спросить. Он слышит шаги снаружи — и дальше уже его местоположение контролирует Хёнджин, затащивший его в кабинку за собой.  — Прости, не хочу, чтобы кто-то ещё знал, — быстро шепчет он в оправдание, и Чанбин понимающе кивает.  Им повезло с местом для пряток: все стены доходят до пола, их не будет видно по ногам. Разве что Хёнджин не запер дверцу, просто прикрыл, и… похоже, им остаётся только надеяться, что никто не пойдёт проверять эту кабинку. Все остальные пустые, пусть их занимают.  А лучше пусть вообще не занимают. Потому что Чанбин понятия не имеет, что Сан и Уён собрались тут делать: ждать друг друга, романтично писать рядом или трахаться. Только бы не травмировали Хёнджина, господи.  Он почти выдыхает, когда по шуму воды, ругани, хихиканью и разговорам понимает, что они что-то пролили на джинсы Сана и теперь оттирают скорее всего алкогольное пятно. Чанбину хочется шутливо позлиться вслух, чтобы шли стираться и сосаться домой, но он пока не может. Хёнджин рядом с ним тоже прислушивается и ждёт, когда туалет снова будет пустым.  Но что-то никто на небесах не спешит откликаться на их запрос.  Абсолютно не спешит — за время ожидания Сан с Уёном успевают о чём-то пошептаться ещё с пару минут, а потом, эм…  Занимают место между раковинами, так, что Чанбину становится их частично видно. И Хёнджину тоже. Он наверняка может увидеть, как Уёна усаживают на горизонтальную поверхность и как Сан закрывает его тело своим. Практически всё, кроме лица.  Они реально пришли трахаться — кто бы мог подумать.  Чанбин понимает, что это тот самый момент, когда их надо остановить, — пусть он выйдет один, не показывая Хёнджина, или, если что, закроет его собой. Варианты есть, в общем, но…  Но пойманный удивлённый взгляд Уёна вдруг пригвождает его к месту и от неожиданности лишает дара речи.  Он точно видит Чанбина. Может быть, часть Хёнджина тоже. То есть, их вдвоём. В одной кабинке пустого туалета. Ох, блять. Со не ждёт ничего хорошего, когда они выберутся отсюда. Только бы ещё на Хвана давить не додумались.  Чанбин ждёт, что им всё-таки станет стыдно так откровенно лапать друг друга при человеке, который ещё не готов увидеть все их фрики-штучки. Да что там, Со самому неинтересно на это смотреть — они знают об этом. Он скорее подержит зонтик для романтичной сцены, подпихнёт, если кто-то начнет сваливаться с чужих коленок, прервёт ради смеха, но только не будет подглядывать. Они знают — и всё равно… Уён что-то шепчет Сану на ухо. Чанбин не видит его лица, но тот медлит буквально пару секунд, прежде чем припасть к чужой шее. Мягкий выдох разрезает тишину. Чон немного потягивается ногами, как кот, обвивает бёдра своего парня покрепче и уставляется на Со ещё раз с плохо читаемым выражением лица. Энтузиазм? Ожидание? Заинтересованность?  Что он, мать его, делает? И ответ Чанбину не нравится, когда Уён стреляет глазами вбок. В сторону Хёнджина. Поцелует — снова посмотрит. Прикусит ухо — снова посмотрит. То на него, то на Хёнджина. На Сана, чтобы сразу вдавить его обратно в свою шею за волосы и впиться пальцами в широкую спину посильнее.  На краю сознания возникает желание шутливо сказать «идите нахер, все гей-оргии устраивайте в другом месте и без нас», однако её мгновенно сметает волной другой мысли.  Уён знает, что они с Хёнджином друг на друга смотрят.  Он знает, как они друг на друга смотрят. Может быть, все это знают. Но он один решается сказать им: вперёд.  Дело не в том, чтобы они просто смотрели на него и Сана, о нет. Совсем не в этом смысл. Ничего из их телодвижений для Чанбина не откровение. Откровением должно быть маленькое, но сильное послание через взгляд и… демонстрацию.  Плотное прижатые к друг другу тела. Тихие мокрые звуки от поцелуев. Дрожащие вздохи. Зарытая в волосах ладонь. Перешёптывания и смех, не предназначенные ни для кого больше. Влюблённость, общая придурь и полное согласие.  То, что ты видишь… Может быть твоим.  Удивительно крепкие плечи под тонкой обтягивающей тканью. Длинные ноги, которым самое место вокруг чужой талии. Красная бритая голова, откидывающаяся на зеркало. Пульсирующая венка на красивой шее под пухлыми губами. Крошечное хорошее «хихик» от щекотки, которое при втягивании кожи в рот сменяется довольным всхлипом. Прелестная нежность, открытость и жар, жар, жар.  Он может быть твоим.  Хван Хён- -джин может быть твоим.  Конечно, Уён видит только их взгляды — но не картину целиком. Он не знает её и поэтому думает, что им просто не хватает смелости, хотя это не… не совсем так. Чанбин отчаянно краснеет, ему очень хочется извиниться перед Хёнджином за них с Саном. Уёна потом вжать в стенку и чётко сказать, что слишком рано вдавливать педаль газа в пол. Они разберутся со своей скоростью сами.  А потом… искренне извиниться за себя.  Чанбин так безбожно проваливается раз за разом в собственной голове в том, чтобы не спешить. Может ли быть настолько стыдно за свои мысли, что хочется просить за них прощение? Он сказал Хёнджину, что тот не причинил ему никакого вреда тем, что думал, поэтому он не злится. Но теперь Чанбин понимает его: иногда позор грызёт мозг так сильно, что кажется, будто ты совершаешь реальное преступление.  Когда он наконец переводит взгляд на Хёнджина, то буквально чувствует, как по кончикам пальцев расходится холодок от страха, что они все перед ним проебались. После хорошего вечера, после такого трогательного момента доверия, после…  Боже. Почему Хёнджин так горит?  Его волосы теперь выглядят так, будто они вспыхнули вместе с лицом. Он не шокирован или смущён, точнее, может быть да, но не в этом всё дело.  Он правда полыхает. Диким, жарким, бесконтрольным огнём.  — Пойдём домой. Здесь как-то неудобно.  Чанбин не сразу понимает, что эти слова раздаются за дверцей, и поэтому сначала недоумевает, почему губы Хёнджина не шевелятся, когда он это произносит.  И всё-таки Со страшно, страшно тупит. Потому что уже когда хлопает дверь в туалет, уже когда Хван говорит — нет, шепчет —  сам, Чанбин запоздало осознаёт смысл сказанного:  — Мне кажется, я немного перепил. Отвезёшь меня домой?  Взволнован и заворожён — но не напуган.  Осмелишься ли ты пойти через костёр?  Чанбин неотрывно наблюдает за тем, как в угольно-чёрных глазах пляшут язычки пламени, оставляя яркие отблески на волосах и щёках, делает глубокий вдох и за ним — шаг вперёд.  — Да, конечно. Если просишь, если зовёшь, если разрешаешь —  всегда конечно.