Трещины во льду

Сентябрьское утро над Хогвартсом выдалось особенно туманным. Серое небо будто нависло над замком, отсекая остатки лета и обволакивая башни и крыши плотной, чуть влажной пеленой. Воздух был пропитан запахом камня, росы и... чего-то нового. Как будто сама магия, скользившая по коридорам древней школы, притихла в ожидании перемен. Грейнджер стояла у самых ворот. Черная мантия была идеально выглажена, ворот рубашки белел под светло-серым жилетом, и лишь длинные, густые кудри слегка взвились от влажности — с этим она уже почти смирилась. Она смотрела на замок, тот самый, знакомый до боли — и в то же время другой. Новая система факультетской интеграции в восьмом курсе казалась ей логичной, разумной... и абсолютно чудовищной в плане исполнения. Её чемодан стоял рядом, аккуратно, словно дожидаясь команды двигаться. Но Гермиона медлила. Внутри всё было странно — не тревожно, не страшно, а... непривычно. Возвращаться в Хогвартс без всей этой привычной глупой межфакультетской вражды казалось чем-то неправильным. Безопасным, но фальшивым. Сзади скрипнула калитка, и она обернулась. — Уж не собралась ли ты ночевать на пороге, Грейнджер? — голос, в котором было и скука, и насмешка, и то раздражающее самодовольство, которое она, казалось, запомнила на всю жизнь. Малфой стоял в серой, явно дорогой мантии, в которой не было ни капли небрежности. Волосы — чуть длиннее, чем прежде, — были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и холодные, пронизывающие глаза. Он выглядел так, будто вышел с обложки журнала для чистокровных, и в то же время — абсолютно чужим. Более взрослым. Более опасным. Гермиона вздёрнула подбородок: — Просто наслаждаюсь последним моментом тишины перед возвращением в хаос. Он приподнял бровь: — Хаос уже прибыл. С чемоданом, с книгами, с прической «я только что из бури». Очаровательно. Она сдержала желание бросить в него чем-то тяжёлым. Вздохнула и пошла вперёд, оставив его стоять с насмешкой на губах. Хогвартс встретил их не звоном голосов, а затаённым ожиданием. Перестроенные комнаты, смешанные группы, общее общежитие восьмого курса — всё выглядело иначе. Портреты перешёптывались. Витражи горели мягким светом, отражая серую утреннюю дымку. И, конечно, зельеварение у Слизнорта в первый же день. Куда без весёлого старта. Когда Гермиона вошла в свою новую комнату, то почти не удивилась: две кровати, два стола, два шкафа, и один потрясающе большой ковер посередине. Уютно, да. Но вот проблема: у второго шкафа уже стоял багаж Малфоя. — Что за… — выдохнула она. Из-за занавеси появился он. Расстёгивал пуговицы мантий, как будто у себя дома. — Угадай, кто твой новый сосед на год? Нам повезло. В смысле — тебе повезло. Хотя я бы тоже не жаловался, будь у меня соседкой я. — Малфой. — Она едва не задохнулась от гнева. — Это какая-то ошибка. Это не может быть… — Все восьмикурсники живут попарно. Смешанные пары. Новые правила. Ты разве не читала инструкцию? Она вгляделась в его лицо — насмешливое, но без прежней злобы. Взрослое. И поняла: он получает искреннее удовольствие от происходящего. Он склонил голову, как кот, играющий с мышкой. — Обещаю — не буду слишком громко дышать по ночам. Гермиона резко закрыла дверь и громко выдохнула. Прекрасное начало года. Просто великолепное.

***

В библиотеке было прохладно, несмотря на тёплое начало осени. Сквозь высокие арочные окна лился мягкий свет, прорезая пыльную тишину, пахнущую пергаментом, старой кожей и едва заметными чернильными нотами. Ряды книг стояли, как часовые, и среди них — у полки с разделом «История древней магии» — словно вызов архитектуре, возвышался Блейз Забини. Он стоял в идеальной, почти безупречной осанке. Тёмно-зелёный жилет поверх белоснежной рубашки, манжеты аккуратно подвернуты, перстень на пальце — один, но тяжёлый. Он медленно листал книгу, словно выбирал не информацию, а настроение. — Может, ты отойдёшь? — голос Джинни разрезал тишину, как острое лезвие. Она стояла, уперев руки в бока. Волосы, чуть растрёпанные ветром, падали на плечи, мантия сидела неровно, будто она только что вошла с улицы и не стала поправлять. — Книги не кусаются, Забини. В отличие от меня. Он не отвлёкся сразу. Листнул ещё страницу. Медленно, со вкусом. — Я выбираю, а не атакую, Уизли, — отозвался, будто продолжая свой внутренний ритуал. — Ты стоишь посреди прохода, как монумент собственного эго. Мне нужна книга. Он поднял на неё глаза. Медленные, оценивающие. — Может, попросишь вежливо? Я слышал, гриффиндорцы умеют. — А я слышала, слизеринцы умеют читать мысли. Жаль, ты не один из них — тогда бы понял, что я уже начинаю раздражаться. Он усмехнулся — уголком рта, так лениво, что это почти злило. — С таким голосом ты звучишь не угрожающе, а возбуждающе. Акцент на “раздражаешься”, конечно. Джинни шагнула ближе, в пахнущий кожей и терпким благородным чернилами полумрак. — Слушай, — её голос был чуть ниже, — ты вечно такой… вылизанный. Улыбка, манера, вот это всё — ты вообще бываешь настоящим, или так и живёшь в спектакле имени себя? — А ты, Джинни, вечно всё чувствуешь. Каждый раз, как нож. Грубо. Без фильтра. — Он наклонился чуть ближе, на грани допустимого: — Это тоже спектакль. Только с дешёвыми декорациями. Она прищурилась. Пахло древесиной и вызовом. — Убирайся с дороги. Он чуть склонился в вежливом поклоне и сделал шаг вбок. — Всегда рад помочь. С таким темпераментом ты долго не проживёшь. Но будешь ярко гореть. — А ты? — А я — умею смотреть на огонь, не обжигаясь. Она ушла, не оборачиваясь. Но в груди стучало так громко, что игнорировать было бы смешно.

***

Кабинет зельеварения был всё тем же — тёмным, прохладным, с тяжелыми стенами, напитанными годами паров и шепота. Воздух пах чуть сладковато, от старого розмарина, и резко — от следов вереска и меди. Окна, как обычно, плотно закрыты, но кто-то оставил створку чуть приоткрытой — ветер едва трепал страницы открытых учебников. Пэнси сидела на краю парты. Мантия идеально выглажена, юбка чуть выше колена, сапоги с тонким каблуком. В руках — перо, и чёрнильные капли на запястье. — Поттер. — Пэнси вытерла чернила с запястья, не глядя. — Обычно ты проявляешь тупость словесно. Сегодня — физически. Прогресс. — Может, ты не стояла бы на проходе, как статуя для метких ударов, всё было бы иначе, — отозвался Гарри, оставляя за спиной Джинни и хлопнув дверью чуть громче, чем требовалось. Его мантия сидела неровно, галстук был ослаблен, волосы — как всегда, растрёпаны. — Ты вошёл в кабинет спиной, разговаривая с Уизли. Как у вас с пространственным мышлением? Слабо? — У тебя всегда такая подача — или это особый тон “я лучше всех, но недоумеваю, почему у меня нет друзей”? Пэнси медленно подняла на него глаза. Они были цвета стеклянного льда, и на мгновение — чересчур внимательные. — Поттер, не льсти себе. Я не разговариваю с тобой, потому что хочу — я просто вижу в тебе раздражающий элемент, который надо нейтрализовать. — И как ты собираешься это сделать? Заклинаешь до смерти? — Нет. Просто игнорирую, пока не забудешь, как произносить своё имя. — Ага. Значит, признание того, что я живу у тебя в голове. Очаровательно. — Ты — не имя. Ты — шум. — А ты — пафос на каблуках. Она встала. Каблуки щёлкнули по каменному полу. Пахло чем-то пряным — возможно, духами, возможно — остатками зелий. Проходя мимо, она наклонилась чуть ближе: — Интересно, Поттер… если я такая “пустая”, зачем ты всё ещё пытаешься выиграть этот спор? Он остался стоять. Сердце билось быстрее, чем того требовал обычный спор. Он не знал, что хотел доказать. Но знал: ему было важно. Слишком важно для чего-то, что началось с случайного столкновения в кабинете, в первый день после каникул.