Ivre baisers et les doigts sur le corps

Жан целует его нежно. Не просто касается губ – он вторгается, поглощает, забирает дыхание. Этот поцелуй – не нежность, а пожар: губы Эндрю плавятся под натиском, горят, а воздух вырывается из легких с тихим стоном. Боль, острая и сладкая, сжимает грудину – не от страсти, а от настоящей, панической нехватки кислорода. Его руки – чужие, мозолистые, исчерченные шрамами, но чертовски родные, невыносимо горячие – сжимают пряди волос на затылке Эндрю и талию. От алкоголя кружится голова, но не так сильно, как от этих поцелуев. Поцелуев, что заставляют грудь ходить ходуном, а сердце бешено биться, будто оно хочет выскочить из грудины и разорваться на кусочки. Поцелуев, от которых голова кругом, а мысли появляются одна за другой и ускользают, не успев даже озвучиться внутренним голосом: «Ещё. Глубже. Больше. Ближе. Не отпускай. Останься». Эндрю жмётся ближе, цепляясь руками за чужие плечи и лицо, притягивая к себе. Их дыхание быстрое, прерывистое, смешивающееся в пространстве между разгорячёнными телами. Сердца замирают, пропуская удары, потом взрываются бешеным галопом, трепеща в мучительном, сладком ожидании. Ладони влажные, липкие, скользят по горячей, напряжённой плоти Жана. Жан ведёт рукой вниз, обжигающе сжимая бедро Эндрю, поглаживая его сквозь ткань, и его голос, низкий, с хрипотцой, пропитанный желанием, повторяет как заклинание: «Эндрю... Эндрю... Эндрю...» Но Эндрю его практически не слышит: в ушах звенит, а зрение чуть затуманено. Он лишь жмётся ближе, практически повисая на парне. И Эндрю хочется выть, хочется быть ещё ближе, ещё жарче, ещё яростней, пока эти поцелуи продолжаются. Они спотыкаются пару раз, пока пытаются добраться до кровати. И, падая на неё, загонно дышат, смотрят друг другу прямо в глаза и плавятся под взглядом друг друга. Ресницы трепещут, губы дрожат, а щёки и уши алеют. Смотря неотрывно друг на друга так пару минут, они пытаются отдышаться и хоть как-то пораскинуть мозгами о дальнейших действиях. Но минуты проходят, а ничего не пошлого и не грязного в голову не приходит, и вот они снова сталкиваются в поцелуе, кусая, притягивая друг друга к себе, жмутся ближе и стонут в эти поцелуи в унисон. Жан отрывается на миг – лишь на миг! – и его губы скользят вниз, к невероятно чувствительной шее Эндрю. Покусывания – острые, заставляющие вздрагивать. Поцелуи – жгучие, оставляющие невидимые метки. Прикосновения языка – влажные, электризующие. Он грубее впивается пальцами в чужое бедро и талию, притягивая их плотно к себе. Блондин под ним тихо стонет, слегка извиваясь в чужих руках и чуть слышно зовёт: «Жан...» Как по команде, тот отрывается от чужой шеи и смотрит тому в глаза. «Я могу?» – спрашивает он, смотря на чужую вздымающуюся от частого дыхания грудь. «Да, да, чёрт возьми, да!»– на трепещущем дыхании тараторит ему Эндрю. Жан послушно оттягивает край футболки, утыкаясь лицом в чужую грудь. И Эндрю – о боже, как же ему хорошо! Это было слишком мокро, слишком чувствительно и хорошо. Рот француза был горячим, и кожа покрывалась гусиной кожей от разницы температур. Он дрожал под его руками, извиваясь и тихо вскрикивая. Эти проклятые, волшебные руки! Они сжимают его бока, лаская кожу грубыми подушечками пальцев, вызывая целые бури мурашек на животе и внутренней поверхности бёдер. Пальцы так ритмично и хорошо давят, так что пальцы на ногах поджимаются, лоб покрывается испариной, а живот сводит сладкой судорогой. И Эндрю цепляется за его плечи, слегка дрожа, пока Жан одной рукой поглаживает его бока, другой же размеренно двигается, нажимая на все точки и вызывая белые искры перед глазами. Жан смотрит. Смотрит, как трещит, тает привычная маска безразличия на лице Эндрю. Как рот приоткрывается в немом крике, как блестят слегка припухшие, влажные от поцелуев губы. Как трепещут светлые ресницы и как в уголках чужих глаз скапливаются маленькие кристаллы слёз от чрезмерной стимуляции. Жан целует их, шепча на французском всякий бред: «Tu es si mignon... J'adore ta voix... Tu es comme ça... Ça...» «Жан... Жан... Быстрее», – задыхаясь, вторил Эндрю. И как тот мог его ослушаться? Его губы снова находят губы Эндрю, запечатывая его стоны, которые переходят в глухое, беспомощное мычание. Было слишком горячо от этих поцелуев, от этих прикосновений и от этой близости. Оба задыхались, губы скользили, сталкивались зубами, кусали друг друга в последнем рывке. Кульминация настигла их внезапно, сокрушительно, как обвал. Парни обессиленно рухнули на спину, груди вздымались как после марафона, дыхание было хриплым, рваным. Они смотрели друг на друга усталыми, затуманенными глазами с огромными, тёмными зрачками. «Эт-то было хорошо», – выдохнул Эндрю, единственная связная мысль, пробившаяся сквозь ватную пустоту в голове. Он кутается в мягкий плед, и тьма мгновенно поглощает его, унося в глубокий, бездонный сон. Жан лежит ещё мгновение, слушая его ровное дыхание, потом с усилием поднимается. Взгляд скользит по хаосу сброшенных вещей. Собственное напряжение напоминает о себе настойчивой пульсацией. Он вздыхает, стирает ладонью пот со лба и медленно идёт наводить порядок, а потом – разбираться с неотложной проблемой в собственных штанах. Тишина комнаты теперь звенит после недавнего урагана.