Голод, что их объединяет

— Я был не первым, кого освободил Цукаса, — говорит ему Ген в один прекрасный день. Чужие пальцы ловко, без запинок крутят то, что нужно для создания телефона. Сенку знает, что Ген и Рури сделали уже триста штук, но пока что этого недостаточно. А так как у девушки есть и другие обязанности, то Асагири на данный момент остался в хижине один. Сенку просто решил принести этому идиоту еды. Тот, конечно, часто пытается откосить от всякой работы, но его если посадишь за что-то такое спокойное, что нужно делать только руками, так не оттащишь. Удивительная усидчивость! — Это ты к чему? — спросил он. — Да так, — пожал тот плечами. Взгляд у Гена, впрочем, был более задумчивым, чем его тон, что явно говорило о том, что это всё «не просто так». — Я был не первым человеком, которого он решил освободить, но в каком-то смысле я первый. Когда Асагири посмотрел на него, улыбка была странной. — Это странно звучит, да? — Больше конкретики, менталист, — фыркнул Ишигами, пожав плечами. Странно или не странно — значения не имеет. Для него прямо сейчас это просто польза от присутствия Гена, да польза от того, что это именно менталист. Тот, словно услышав его мысли, фыркнул. Может, действительно услышал. Он же менталист.

***

Тот самый разговор многолетней давности Сенку вспоминает сейчас очень и очень внезапно, но явно весьма кстати. Потому что только сейчас он как никогда начинает понимать, что именно тогда говорил ему Ген, пусть и весьма окольными путями. Цукаса был тем, кто освободил Гена. Но, что гораздо более весомо, Ген был первым, кого освободил Цукаса. Это странный парадокс. Ген не первый, кого он освободил, но он первый, потому что он явно не совсем человек. Сенку прекрасно помнит чёрные белки, красный зрачок и линии кровеносных сосудов в чужих глазах. На его веках отпечаталась та слишком широкая улыбка, растянувшаяся от уха до уха и, кажется, даже на затылок. Глаза едва улавливали слишком длинные, белоснежные руки, у которых не было пальцев, но зато могли в любой момент вытянуться шипы. Слишком прыгучие ноги, слишком большую, нечеловеческую гибкость. Он помнит всё это. А потому может твёрдо сказать — Цукаса был тем, кто освободил Гена. А Ген был первым, кого освободил Цукаса. Потому что Цукаса разбудил не человека. И Ген стал первым этим самым не-человеком.

***

— Я видел, как ты морщился, — говорит Сенку. Он не может скрыть торжества в голосе, да и не пытается особо. Потому что каждый раз видеть, как лицо или тело Гена немного, но выходит за края маски ничем не выделяющегося человека, наполняет его чем-то, что слишком явно напоминает торжество. Лицо Гена становится надутым и недовольным одновременно. Сенку думает «мило», а потом мысль уходит куда-то далеко, потому что ему гораздо интереснее выяснить другое. — Из-за чего? Тот вздыхает. Смотрит. Драматически оглядывается по сторонам, словно кто-то сейчас подойдёт и спасёт его от этого разговора, но когда никто этого не делает, слишком увлёкшись ужином, Ген разводит руки и, снова состроив лицо — на этот раз драматично-расстроенное, ох уж этот актёр, — наконец отвечает. — Из-за мяса. Сенку приподнимает бровь. Он берёт деревянными палочками мясо с чужой тарелки. Тонкая нарезка Франуса легко пережёвывается и проглатывается, а вкус у мяса невероятно замечательный. — Хорошее мясо, — говорит он с небольшим удивлением. Мол, что тебе в нём не нравится? Тот в ответ только не менее драматично вздыхает. Закатывает глаза, обнимает себя за плечи, поглядывает на него, Сенку, словно он не понимает чего-то крайне важного. Ишигами, не выдержав этой игры, закатывает глаза и игнорирует дальнейшие причитания, которые, конечно же, идут следом.

***

Когда Ген убивает на их глазах того, кто напал первым — да ещё и как напал; сразу откусил кусок чужой плоти, глотая практически не жуя, а после собираясь продолжить есть человека, живого человека, доктора Ксено, — он делает это не пробивая голову, потому что пули явно сильнее, но бесполезны. Он делает это, откусывая кусок шеи. А после хватается рукой, чтобы оторвать эту самую шею. Аналитический мозг Сенку не может не отметить, что это практично. Потому что, откусив кусок плоти, Ген сделал слабое место в чужой защите, а вышибание мозгов эту тварь не тронуло совершенно. Даже не замедлило, а ведь было так сложно прицелиться кому-то из настоящих военных — слишком уж быстры оба существа, потому что Ген тоже оказался не Геном, или Геном, но не совсем тем, кого он всегда видел, и это логично, потому что такое… Прямо сейчас Сенку более сосредоточен на другом, но после он вернётся додумать эту мысль. Асагири сразу отрывает голову. Движение у него уверенное, а рука — точнее, вытягивающаяся конечность — неожиданно сильная, потому что ломает шейный позвонок без единой задержки. Стрелять по Гену на данный момент никто не решается. Во-первых, Гена все знают. Во-вторых, если бы не Ген, доктор Ксено сейчас был бы мёртв. А Ксено — лидер всех американских военных сейчас, когда Снайдер в камне, и команды стрелять на поражение в сторону Асагири он не даёт, прекрасно всё осознавая. В-третьих, видимо, только лишь Ген знает, что делать, а ещё может что-то с этим сделать. Потому что даже Цукаса, приготовившись вступить в бой, остановился. Скорость у этих тварей была запредельной. Слишком нечеловеческой, чтобы бороться или хотя бы успешно защищаться. Что уж говорить — даже подстрелить получилось только после того, как та отвлеклась на Асагири. Но не успел никто сделать вздоха, как Ген, шире раскрыв пасть (потому что это не рот, это не рот, это именно что огромная пасть, больше напоминающая акулью, чем хотя бы тигриную), впился в шею. Снова. И оторвал от неё кусок. Снова. И проглотил. Снова. Убив, он не остановился. Он ел. И ел. И ел. И к четвёртому разу все поняли, что ничего разумного в голове Гена не было. Была только дикость, была только животность, было только «съесть-съесть-съесть», а потом он и был животным, тварью, о существании которой никто и понятия не имел: он рычал, громко жевал, он продолжал есть, оставляя после себя только кости. Ишигами впервые за долгое время оказался в ступоре. Он понятия не имел, что делать. Вокруг Гена собирались вооруженные люди. Он продолжал есть. Причём быстро. Так быстро, что было даже неясно, жевал ли он вообще, чувствовал ли вкус, понимал ли, что такое насыщение. Асагири Ген ел. И его окружали. Люди переглядывались, но всё ещё не отводили от него взгляда, прекрасно понимая, что именно он сейчас самая большая опасность для всех. Рука Гена залезла глубоко в пасть. Вытащила кость, бросая рядом. На кости не было и клочка мяса. Сенку сглотнул. Это было слишком дико. Особенно, когда внимание Гена переключилось на органы. А после — на ноги.

***

У Гена был хороший нюх, хотя Сенку это часто раздражало. Например, в те моменты, когда они были вместе. Потому что тогда Ген любил обнять его со спины, во всегда внезапно-крепкие объятия. Ткнуться носом куда-то в затылок и глубоко-глубоко вдохнуть запах. Сенку знал, чем он пахнет — потом, иногда даже от нескольких напряжённых дней. Никогда не цветами, как сам Асагири, этот чёртов фокусник. Ишигами всегда пытался из чужих рук стыдливо выбраться. Не то чтобы ему было стыдно, но несколько неприятно при осознании, что этот человек чует носом его пот. К счастью, от него не то чтобы сильно разило — от азиатов вообще почти ничем не пахнет, не то что от европейцев — но приятного всё равно мало. — Не нюхай меня! — кричал в такие моменты раздражённый донельзя Сенку. — Но ты так вкусно пахнешь, Сенку-чан! — весело отвечал Ген, прищурив свои лисьи глаза. Ишигами был более чем уверен, что тот делает это назло. Как будто всей жизненной миссией Гена было вывести его на разного рода эмоции и, хуже того, у него это даже получалось! — Особенно твои мозги! — глубокомысленно кивнув, сказал тот, так широко ухмыляясь, что у любого другого человека треснули бы губы. — Я прям чувствую, как они активно работают. Сенку, не удержавшись, бросил в того первое, что попалось под руку. Что угодно, лишь бы прогнать из лаборатории.

***

Когда Ген заканчивает с последней ногой, он бросает кость к остальным, а потом разворачивается прямо к Сенку. В голове Сенку в этот момент, на удивление, не так уж много мыслей. Он анализирует то, как выглядит Ген. Он анализирует то, сколько съел Ген. Что съел, почему съел, зачем — и ещё много других вопросов, на которые у него пока нет никаких ответов. Он вспоминает, как Ген говорил, что чует его запах. «Ты так вкусно пахнешь, Сенку-чан!» — говорил ему Ген. «Ты так вкусно пахнешь, Сенку-чан!» «Особенно твои мозги!» «Особенно твои мозги!» В его голове мелькает мысль-осознание: вероятно, именно поэтому тварь первым делом сразу напала на Ксено. Тот ведь не один подошёл ближе. Эта мысль осознания — последнее, что он успевает подумать, прежде чем Ген прыгает прямо на него. Все кричат; круг защиты разрушен, потому что Асагири перепрыгнул прямо через них, сверху, лишь бы добраться до него, Сенку, который, очевидно, «очень вкусно пахнет», «особенно его мозги». Никто не стреляет. Теперь это слишком опасно, потому что все могут пострадать. И никто и не успевает. Потому что в этот момент на шее Сенку смыкаются чужие губы.

***

Шея — любимое место Асагири Гена, в этом Сенку убеждается многократно. Он любит её целовать, скользить по ней языком и нежно, только лишь губами, слегка прикусывать. Никогда не засосы, никогда не грубо, так, лишь едва-едва прикоснуться, словно в каком-то странном благоговении. Сенку мысленно этой нежности радуется. Потому что засосы опасны; это всё ещё кровоподтёк, который может сходить с тонкой кожи по две недели, а ещё он может стать причиной не только как лёгкой, так и сильной инфекции (что в невольном каменном веке является действительно важным напоминанием), но ещё и самой настоящей смертью.

***

Прямо сейчас совершенно очевидно, что Ген слишком не в себе, чтобы ставить на его шее нежные поцелуи. А его огромный рот и слишком острые зубы не могут не ранить. Сила его прыжка слишком велика, чтобы после нападения на Сенку его мозги не встряхнулись. И тем не менее, каким-то невероятным образом, когда Сенку падает на спину, он не только жив. Он ещё и не ранен. Одна из конечностей Гена обхватила его затылок, каким-то образом поглощая инерцию и не позволяя даже прикоснуться к земле. Плечи, спина и ноги Ишигами опускаются более плавно, потому что к тому моменту, как он опускается телом на землю, ноги Гена уже на земле, что позволяет ему опустить его, а не уронить вниз. Опасная челюсть Гена тоже не ранит, хотя в первые секунды Сенку этого не замечает. Ему кажется, что он не чувствует боли не потому, что её нет, а потому что тело не способно так быстро обработать ту смертельную рану, которую он получил. Но потом он чувствует, как Ген глубоко дышит. Но потом он понимает, что чужие зубы — эти острые зубы — что они даже не прикоснулись к нему. В себе Ген или нет — а он явно нет — но Сенку он кусать не стал. — Я в порядке! — громко кричит он остальным, тем, кто явно хочет попытаться прийти ему на помощь. Его руки взлетают за спиной Гена, давая знать, что он жив и пока ещё цел. А может быть, без «пока ещё». Губы Гена плотно примыкают к его шее, но это только губы. Зубов нет. Это более плотно, чем он когда-либо чувствовал их на своей шее, но это те самые губы, которые ему знакомы, даже если прямо сейчас они шире и словно бы больше. — Он меня… не ест, — сообщает он. На пробу Сенку пытается сдвинуться, чтобы выползти из-под чужого тела. Ген рычит. Громко, по-животному, так и не размыкая губ. Он дышит глубже и притягивает его ещё ближе. Сенку чувствует, как мокрые губы, что всё ещё в чужой крови — и, кажется, не только губы, потому что вся одежда Сенку начинает мокнуть от этой жидкости — сильнее жмутся к его шее. И решает не двигаться. Асагири не двигается. Ишигами тоже не двигается. Никто не решает двинуться, прекрасно понимая, насколько опасно нынешнее положение всех. Перед глазами Сенку мелькает та самая пуля, что прошла навылет из чужой головы, вынося мозговую жидкость на сухую землю. А после дыра заросла менее чем за десять секунд. Все остальные тоже явно помнят это. Ту попытку убить непонятную тварь. Попытку, которая закончилась неудачей. Поэтому все стоят. Никто не двигается и, кажется, не дышит, не желая каким-либо образом потревожить замершего, но никого не убивающего и никого не поедающего, Асагири Гена. И только Сенку чувствует, как тот глубоко, медленно дышит. Явно его запахом.

***

— Зачем ты постоянно меня нюхаешь? Это какой-то странный фетиш? Губы Гена явно дрожат от едва сдерживаемой улыбки, той самой, которую он не показывает ради какого-то притворного приличия. Но той самой, о которой он всегда даёт знать, потому что ему слишком весело, чтобы думать о чём-то другом. — Твой запах успокаивает, Сенку-чан! — сообщает тот слишком уж весело, прикрывая рот рукавом. Ишигами только вздохнул. Сил как-то бороться с идиотом-менталистом уже не было. Спустя несколько лет тот вообще имел наглость начать жаловаться, что «Сенку-чан, ты уже должен был к этому привыкнуть! Не куксись!». Видимо, почуяв его настроение, тот снова, каким-то слишком уж быстрым движением, оказался рядом. Рука Гена легла на его плечо, приобнимая: — У меня много странных реакций и действий, да? Голос у него был спокойным и даже весёлым, а выражение лица таким же, как и раньше. Но Сенку мигом шестым чувством уловил, что для Асагири этот вопрос гораздо более важен, чем он показывает. — Да уж, терпеть тебя — то ещё дело, — пожал он плечами. Ген с секунду смотрел на него очень внимательно, а после замаскировал это смешком. Но смешок у него был от искреннего счастья. Ишигами не совсем понимал, что именно произошло и как его ответ помог, когда он был явно не самым тактичным, как, впрочем, большинство его ответов людям, но раз менталист счастлив, то так и быть. — Ты уж меня потерпи немного, Сенку-чан. — Немного? — справедливо возмутился он. — А потом я сделаю так, чтобы ты к этому привык и ничто странное не казалось тебе странным. Сенку поражённо фыркнул. Он считал, что его гордость и упрямство несколько сильнее любой металинтической чуши, которую собирался — и и так постоянно творил — Асагири Ген. Но раз тот хочет драматизировать таким образом, то пусть делает, что хочет.

***

Пожалуй, лучшим решение было действительно расслабиться и дать тому делать всё, что он хочет. В конце концов, это же Ген. Ограничить его в чём-то действительно невозможно, если только тот с самого начала не планировал этого. А что-то подобное — нападение, пожирание, — он явно не мог спланировать. Это заняло десять минут и двадцать шесть секунд. Именно столько времени прошло в тишине, пока Ген внезапно не вздохнул глубже. Тихое глотание слюны и крови, прежде чем тело качнулось. Сбоку кто-то сделал шаг. Второй, третий. Подходя ближе, чтобы вовремя среагировать на что-либо. Всё, что может произойти. Сенку не смог удержать нервного выдоха, когда Асагири плавно приподнялся, отстраняясь. Его взгляд бы расплывчатый, красный зрачок слишком широким, а белок всё ещё чёрным. А в следующий миг веки опустились, чтобы, поднявшись обратно, открыть самые обычные, человеческие глаза, которые пытались сквозь муть увидеть происходящее. И первым, на что они посмотрели, стали чужие, голые, белые кости другой твари. Сенку тоже невольно на них посмотрел, чувствуя странный ужас: выглядели они словно бы самыми обычными человеческими. Оставшиеся органы тоже ничем не выделялись. Странного отростка не было, хотя Асагири его не ел. Глаза Гена в рассинхрон моргнули, прежде чем он медленно сел. Ишигами вздрогнул, сглатывая. На секунду он прикрыл глаза, восстанавливая скорость мышления, или пытаясь сделать это, теперь, когда единственной опасностью, которое считало для себя человечество, был Асагири Ген. Тот наклонился в сторону. И его, совершенно внезапно, вырвало. Куча тщательно пережёванного мяса оказалась на земле. Кого-то из девушек рядом вырвало. Ген сел. Сенку, с небольшим запозданием, последовал его примеру, оглядывая всю ту кровь, в которой пропитались они оба. В краткий момент свободы и тишины до него добрался Цукаса. Его хватка была сильной и непоколебимой, когда он взял Сенку за предплечье, поднимая и утягивая чуть дальше от Гена. Тот оставался притворно мирно сидеть на земле, то и дело оглядываясь, словно не мог видеть или понимать, что происходит. Каждый, кто попал под его взгляд, в страхе замирал, не двигаясь и не дыша. На его губах растянулась шаткая улыбка, которую Сенку никогда на нём не видел. Неуверенная, но добрая и открытая всему миру, улыбка, с самыми обычными зубами и ртом, которые много раз целовали его, шептали слова любви и поддерживали на пути, через всё, что им нужно было преодолевать до сего момента. И даже сейчас, когда никто ничего не понимал, из-за простого незнания, Ген этими самыми зубами убил — убрал — съел — того, кто явно не собирался проявлять здравомыслия или милосердия. Это был Ген. Просто Асагири Ген; даже если внутри, как оказалось, скрывается та ещё тварь. Но. Даже если и тварь — то была тварь Сенку, внезапно осознал он. «Тварь. Но — моя тварь», — хотя подобное слово было несколько грубым, оно было всё ещё весьма подходящим, так как другого описания только что увиденному пока ещё не было. Поэтому, когда Ген, всё ещё так мягко улыбаясь, внезапно снова посмотрел на него, Ишигами не дрогнул. А когда тот, моргнув, пытаясь сосредоточить взгляд, растянул руки в стороны, как делал это всегда, чтобы обнять — потому что этот менталист просто любил обнимать и обниматься, — сделал шаг вперёд. Всё ещё осознавая людей вокруг, Сенку не пошёл прямо в объятия, а сел рядом. — Менталист? — позвал он на пробу. Тот вопросительно промычал в ответ, всё ещё не до конца приходя в себя. Сенку бросил взгляд на Ксено, проверяя, не собирается ли тот прямо сейчас что-либо предпринимать. Тот, поймав его взгляд, лишь кивнул, позволяя взять ситуацию под свой контроль. — Ты выглядишь так, словно ты пьян, — прямо сказал он. Хотя тот обычно не пил и пьяным его Сенку никогда не видел. — Я чувствуя себя также, — невероятно мягким и нежным голосом сказал Ген. — Так всегда, после долгого голода. Сенку кивнул, мгновенно принимая информацию. Какова бы ни была природа Гена — хотя и явно нечеловеческая, — он прекрасно себя контролировал и, до сего момента, никого не ел и даже не кусал. Так что — долгое голодание. — Ты наелся? — спросил он, не обращая внимание на многочисленные стволы, которые слегка приподнялись, чтобы не промахнуться мимо головы. — Да, — всё тем же тоном ответил тот. А после — слегка наклонился к нему, снова вдыхая запах. «Ты так вкусно пахнешь, Сенку-чан!» — Ты собираешься есть кого-то ещё? — снова спросил он. Но, уже спрашивая, он знал точный ответ — нет, Ген не собирался никого есть. — Я не ем людей, — очень по-детски возмутился тот. — Только гулей. Взгляд Сенку снова наткнулся на кости. Значит, та тварь — гуль. Гули едят людей, а Ген — не ест? Он кто-то другой? — Гулей? Таких, как этот? — повторил он вопрос, смотря в глаза всем остальным. — Да, — кивнул тот головой, однако слегка заторможено. — Гули едят людей, но некоторые гули едят других гулей. Как я. Но я — редкость. Глаза Сенку против воли посмотрели на Цукасу. Он снова вспомнил их разговор, эти слова — «Я первый!» — и подумал, что могло бы быть, не будь Ген этой самой «редкостью». Судя по ответному взгляду, тот понял. Вздохнув, он сказал то, что требовалось от него, как от лидера. Тем самым ставя точку: — Спасибо, что ты гуль. Иначе бы нас всех съели. Ген, пребывая в своих мыслях, всё ещё не замечая угрозы — и вряд ли что-либо из этого было для него угрозой, учитывая чужую регенерацию только что пробуждённого из окаменения гуля, — весомо кивнул, давая понять остальным, что они могли бы быть чужой закуской. Люди, поняв это, взглянули на Ксено. Тот, держа руку у раненного плеча, молча кивнул, давая команду отступить. Все ей последовали. Асагири наклонился ещё ниже, оставив свой нос у его шеи. Сенку невольно вздрогнул, чувствуя, как никогда явно, то, как другое существо его нюхает. Вдыхая так, словно ничто другое в мире не имело значения.