Отсутствие Другого

Open space. Шестой уровень MIO&Partners. "We will shape your language". Вокруг около пятидесяти щёлкающих ручек, пятиста клавиш, двадцати ножек скоросшивателей. Все они немного отвлекали, но только немного — Ги Хёк медлит с последними штрихами нового шаблона служебного письма. Имитируй заинтересованность, мимикрируй под своего — за мнение здесь не платят. — Эй, Юн Ги Хёк, ты уже сделал? — Да, руководительница О, — вежливо улыбается. Руководительница О его любит; и хотя Ги Хёк не может взять в голову почему, ради баланса просто повторяет прежние механизмы: здоровается перед лифтом, смотрит на неё на "5-minute stand-up meeting", слушает о работе на сoffee break, поливает Zamioculcas zamiifolia на её столе заодно со своим, прощается вечером. — Тогда пришли мне сейчас, я посмотрю, если всё нормально — напечатай на доску информации и разошли. Понял? — Да, руководительница О. — И не спи, ладно? Сразу разошли. Я вижу, когда ты медлишь. Синяки вон — до подбородка. Работай быстрее. — Да, руководительница О. Корпоративная кружка подмигнула Ги Хёку — "A good sentence makes a company smile". Последний глоток гущей со дна; без кофе жизнь была бы похожа на бесконечное ожидание ночи. Первая инъекция тревоги обычно поступает на входе в общежитие, длинный коридор проталкивает по небрежности линолеума дальше. Судя по шуму — все на кухне. Судя по интонациям — они всё ещё ничего не знают. — Добрый вечер, — кланяется. Пусть и дальше не знают. — Я купил пиво по дороге домой. Будете? — Пиво-о! Пиво-о! Пиво-о! — Сок Ён смеется, аплодирует, смотря почему-то не на Ги Хёка, а на брата. — А мы не пьём пиво-о! Апельсиновый сок! Тоже не пьём! Ха-ха! Ха-ха! Ха-ха! — Ой, Ю Ги Хёк, какое уж пиво на ночь? Споите нас тут! — засмеялась хозяйка. Ом Бок Сун вообще часто смеялась, чтобы ненавязчиво слезть с темы. — Кстати говоря, я... — Холодное. Пиво холодное. Возьмите. Ги Хёк поставил батарею на стол. Судя по тишине — он что-то сломал. — В общежитии же жарко. Госпожа, а вам ведь очень хочется сэкономить на электричестве. Я понимаю. Поэтому выпейте холодного пива. Отдохните. Когда углы сглажены, можно наконец зайти к себе. Духота ударила пОтом по вискам в первые же минуты, пока попытки распахнуть форточку не увенчались струйкой свежего потока. Комната — уродлива и ужасна, но Ги Хёк любит её. Сейчас всё ещё слышно кто чем занят на кухне, и это успокаивает. Его не видят, это тоже обнадеживает, как мышь обнадёживает и восхищает своя норка; Ги Хёк хотел бы переродиться мышкой, они всего лишь боятся кошек. Волнение нарастает, как только снят пиджак. Ги Хёк шаркает песочной крошкой по полу, развешивая офисный костюм по крючкам. У него ещё около получаса, чтобы приготовиться — конечно, он не знает, когда Аноним выйдет на связь и случится ли это сегодня, но любовно осматривает компьютерный стол: старенький ноутбук, купленный у работодателя за бесценок, антисептик, салфетки, горшок орхидеи. Вроде, в последний раз всё было хорошо? Вроде, им остались довольны. В голове он всегда просто Аноним, хотя в переписке они давно обозначили правило — он Адам. Тогда, в начале, Ги Хёк даже улыбнулся нелепости. Сейчас уже не смешно, а Аноним безопаснее; у Адама есть лицо, есть оценка, короткая дистанция; в моменте это лучшее, что может быть, но после слишком пусто. У Анонима — достаточно понятная инструкция и предсказуемый финал. По плотным, пышущим жизнью листочкам цветка побежали холодные капли дважды фильтрованной — жарко, пей, не бойся — можно принести ещё. Ноутбук шумит безразличной загрузкой вкладок. Где-то в бёдрах нервная трясучка, движения руками выходят ломанными; каждый раз адреналиновый разряд, хотя Ги Хёку кажется, что он уже привык. Сообщение сегодня приходит быстро. Судя по всему — у Анонима хорошее настроение, хочет активного согласия, хочет испытать; Ги Хёк научился это определять. 23:10 Сегодня открыл бутылку дорогого вина и пролил на брюки. Теперь они всё пропитаны красным. Хотел бы попробовать? Сглатывает. Ги Хёк уже привяк к этой эстетике; он знает — это не приглашение, вариативности не существует. Отказ и не нужен; исполнение условий игры приведёт их обоих к желаемому — к забытому чувству восторга от сопричастности. Если путь таков, Ю Ги Хёк пройдёт его до конца. Высшая форма недоступности — не знать с кем ты общаешься под покровом маски анонимности. Задания Адама... нет, Анонима — это киберфроттаж. Но однажды это кончится, и Ги Хёка примут. Косится в угол; там специальный контейнер с одеждой, на случай, известный только человеку по ту сторону кабеля, пара ножей, дождевик и пачки бумаги. Бережная пластиковая колыбель защищает их от влаги и посторонних глаз, но пока что они не нужны. Не важно сколько работы предстоит; нужен лишь ответ. 23:10 Хочу Может быть, нужна закуска? 23:12 Молодец, интересная мысль. Может, что-нибудь нежное? Любишь нежное? Любишь грудинку? Сложно. Зубы нащупали сухую чешуйку на губе. 23:12 Я буду то же, что и ты, Адам Выжимает delite, никаких встречных вопросов. Всё честно — чем больше вложишься, тем больше получишь. 23:14 Молодец, лапуля. Не забудь показать покупки. Я жду тебя 30 минут. 23:14 Адам, я вернусь через полчаса, и мы поужинаем 23:15 Жду тебя. В такие минуты мирок тёмных улиц лишь понятный, до боли изученный лабиринт. Шорох дождевика, покачивание плеч, сердечный бит, сжатый в кармане строительный шнур, дыхание чуть рвётся. Это не целеустремлённость, это просто голодная нужда. Ги Хёк больше не останется лишним. Всё происходит по старой схеме: крадётся, накидывает, укладывает. Из маленькой сумочки выкатились таблетки, полупустой флакон парфюма, две помады и расчёска Tangle Teezer — он знает, у него такая же дома, только фиолетовая. Она недолго хрипела и почти сняла с него перчатки, но времени не хватило. Её глаза остались открыты — почему-то Ги Хёку всегда хотелось задержаться, отдышаться, смотря в их глаза, однако сегодня на такую роскошь нет ресурса — осталось двенадцать минут. Дома скидывает два фото. На первом в бокале плещется красное, терпкое, ещё не свернувшееся. Судя по следам на бортике — вкусно. На втором он удерживает взгляд исподлобья, робко приложившись к обнажённой застывшей груди. Судя по губам на соске — десерт стоит Анонима. И к счастью, это правда. Вместо строчек пять минут чистого блаженства. Наступает та самая часть — хвалебные голосовые, как мантры. Ещё трясутся пальцы, но уже можно сбросить дождевик, можно раздеться догола, можно лечь. За стенами тихо. Влажные капли пота и уличной мороси стёрлись горлом водолазки, но жар не ушёл. Ги Хёк выключает свет, жёлтая лампочка отвлекает от голоса. Колкость пледа, как в армии, теряется в голосе, сегодня каком-то хрипловатом. — Ляг на кровать, лапуля. Ты так хорошо потрудился сегодня. Я до сих пор смотрю на десерт у тебя на губах. Закрой глаза. Ги Хёк закрыл глаза и подавил улыбку. В такие моменты ему представлялось, что кто-то сверху склонился над ним и любовно его рассматривает, вот-вот дотронется. — Ты выключил свет? В голосе Адама слышится улыбка. Медленно кивает. — Дотронься до нашего места, я разрешаю. "Наше" место. Левое ухо ближе к козелку. Когда-то давно в затхлом клубе его там лизнули, и Ги Хёк всё понял по своей реакции. Аноним никогда не спрашивал почему, он просто однажды констатировал, что это "наше" место похвалы. От нетерпения в животе вакуум. — Обожаю твои уши. Ты умеешь слушать. Ты умеешь меня порадовать. Хороший мальчик. Уже сейчас Ги Хёк понимает, что переслушает это голосовое столько, сколько сможет до его удаления. Аноним не даёт много — боится пресыщения, так думает Ги Хёк. — Прискорбно, что наши пикники не бывают долгими, я бы посмотрел на тебя среди вина и закусок. Посмотрел бы... Ги Хёк согласен, что бы это ни подразумевало; в следующий раз сделает новый нюдс ещё лучше. В паузе послышались глотки. В голове кадык вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз... Какая у него кожа там, на шее? Это наше вино? В колкой выверенности Анонима всегда чувствуется иннуэндо. Щелчок вдалеке и, кажется, короткий треск подожжённой сигареты, резкий выдох прямо в динамик — прямо в лицо. Ги Хёк открыл глаза в попытке найти себя в дымовой завесе чужого воздуха. Увы, нет ни запаха, ни вкуса, только чистый лунный свет бьёт в сердцевину его норки. Еле слышны искры и выдохи. Внутри всё содрогалось восторгом, что Адам где-то там и дышит, даёт послушать вечерний ритуал — единственный белый шум жизни, который получается переносить. Ги Хёк представляет, что у него короткие чёрные волосы и длинные пальцы у уголков рта, всегда удерживающие сигарету. Сквозь сомкнутые веки проще представить, что он сидит рядом и вот-вот заполнит комнату никотином и собой; затем, может быть, подушка продавится под его весом, когда он ляжет рядом; но этого не происходит. — Смотрю на последнее фото. Даже не думал, что ты так любишь женщин. Жаль, — снова пропадает, на этот раз тревожно. — Смотрю на твою родинку справа на животе. Дотронься до неё. Лежи. Что ты чувствуешь? Чувствуешь меня? Жарко. Ги Хёк смочил палец слюной и очертил кусок кожи — теперь хоть ветра и нет, но холодит. Жидкость добавляет физиологичности. Теперь чувствует. Пауза без звуков, как-будто настал момент внимательного осмотра. Ги Хёк испугался. Может быть, он дотронулся неправильно? Может быть, так нельзя? — Всё правильно, лапуля, теперь можешь дотронуться до нашего места снова. Не торопись. На фоне послышались странные чавкающие звуки, как-будто мякоть плода медленно сжимали в руках до брызг. Затем голоса; и женские, и мужские; стонущие. Сердцебиение почему-то подогналось, захотелось физически заглянуть в ту комнату, в которой где-то есть Адам, понять что он делает. Почему? Что это значит? Пришлось нарушить обещание, открыть глаза, чтобы проверить — сколько там этого голосового осталось? Тридцать три секунды? — Я видел столько твоих фото, — улыбается, тянет. Женские стоны стали постоянным фоном, иногда кричат мужчины; их пятеро; как-то само собой получилось посчитать. Эти люди... они в одной комнате с Адамом? Он среди них? Или просто порно... новый знак? — Обожаю фото с кровью. Ты же покажешь мне ещё? Кивай, если да. Ги Хёк тянет за сухую корочку на губах до боли и кивает. Ласка не гладит, а выворачивает. Надо потерпеть. — Где твои руки сейчас, лапуля? Уже отклонился от маршрута? Замирание прошибло грудь. Адам всё о нём знает. Послышался особенно отчаянный женский крик, но уже тише, словно вдалеке; началась мучительная реакция, кулаки сжались сами собой. Без разрешения ничего делать нельзя. — Дотронься до себя, как я учил. Не нужно ничего придумывать. Это всё для тебя естественно. Я всегда знал, что ты не подходишь для выполнения поручений. Ничего. Мистерия сломалась. Ги Хёк понял для чего были эти звуки — это проверка. Давно их не было, вот откуда эта тяжесть. Адам проверяет его мотивы. Наверно, в этом причина. — Знаешь, — какой-то хрип в его голосе показался жестким; стоны растворились в тишине, получилось даже расслышать, как Адам сглатывает. Почему-то он молчал. Осталось секунд десять. Ги Хёк испугался, что голосовое снова оборвётся — Аноним любил так поступать — и осознал, что его плечи заныли, ведь сжимались всё это время. Понарастающе послышались железные скрипы, как-будто кто-то распахнул старую подъездную дверь, как у них в общежитии. — Лапуля, хорошенько посмотри на свое тело. Если бы у меня была возможность, я бы сожрал тебя прямо сейчас. Голосовое кончилось. Получилось переслушать пять раз. В последний не выдержал, вбился в кровать лицом в подушку, но, вопреки ожиданиям, лучше не стало. Ему не понравилось, что сегодня Ги Хёк выбрал женщину? Может быть, тогда снова стоит убить мужчину? Он же почти всегда убивает мужчин, в прошлом месяце только они и были. Или это шутка? Или порно означает, что пол не важен? Одежда отправлена в дряхлую стиральную машину, пол — вымыт, как всегда сразу после сессии, в контейнер упал строительный шнур. Адам доволен? Какое у него лицо сейчас? Отрицать хочется, но бессмысленно: да, Адам ближе и опаснее, но на Анонима внутренне уже нет ресурса. Какой он? Насколько ясные у него глаза? Какая форма его улыбки? Как именно он держит сигарету? Он правша или левша? Как пахнет его кожа? Видны ли вены на его запястьях? Узнать это стало блёклой, далёкой мечтой. Сил не осталось, но ложиться не хотелось. Что-то натягивало мышцы спины, какое-то тлеющее беспокойство. Комната пуста, но Ги Хёк не верит, что один. Орхидея, монитор, контейнер, стопки бумаг... Во всём чувствуется чужое присутствие; вся эта комната просто надстройка. Что в ней реально принадлежит Ги Хёку? По привычке представляет, что если обернуться, рядом окажется Адам, кем бы он ни был. Его рука вот-вот ободряюще опустится на плечо, и... станет... как-то хорошо? Но его нет, а утром Ги Хёк снова идет на работу. — Юн Ги Хёк, — руководительница О торопливо толкает планшет, почти не глядя. Начальник Шин требует полного внимания, поэтому она лишь шепчет, чуть отклонившись назад, и тыкает в обведённые строчки. Она всегда так делает, когда не хочет презентовать сама. Что на этот раз? Wellness week? Ги Хёк понятливо улыбается, хотя она этого не видит. Stretch goal в этому году отличается лишь цифрой: больше прибыли, больше вовлечения в жизнь компании, больше привлечения в команду высококлассных специалистов. Ги Хёк пьёт тот же кофе, какой пил вчера и два года назад. "A good sentence makes a company smile". Может быть, снова предложить купить сюда кофеварку? Руководительница О однажды положила на альтарь профессии целые выходные, чтобы соответствующе оформить похожие запросы — эксель, тысяча позиций, под каждый характер инициативы свой маркер. Конечно, туда больше никогда никто не заходил. Хороший повод стать отличным хоть в чём-нибудь. — Юн Ги Хёк, а ты молодец, выручил, — взгляд сам собой падает на красноватый поцелуй на бортике её кружки. — Значит, смотри, у нас с тобой сегодня такие планы... Чем ты сейчас занят? Видимо, решила, что это попытка в домогательство. — Простите, как-то само получилось... — В смысле? Ты что, дурака валял после совещания? Юн Ги Хёк. Ты же помнишь, что нам надо сделать презентацию на одну из тем корпоративных мероприятий через неделю и в следующем квартале, — суетливый глоток оставил новый поцелуй на кружке. Ги Хёк снова невольно проследил за этой процедурой. — Начальник Шин просил наш отдел провести презентацию в актовом на тему... м-м-м... — "Методы разрешения конфликтов в рамках политики деловой терпимости: дискриминация, сексуальные домогательства и буллинг". — Да-да-да, она. Сможешь сделать всё сам? Я зашиваюсь с квартальными, а этот придурок Чон Ён Бин опять перепутал все показатели, так что не сможет сделать даже свою часть. — Да, руководительница О, — улыбка чуть не треснула. Подчищать дерьмо за сыночкой акционера уже порядком надоело. — Спасибо. Молодец. Компания тебя не забудет. От этих слов приятно. Что ж, может быть, правда? Внутри нащупывается слабый интерес. Материалы собраны уже к вечеру, перед уходом в последний раз глядит на разноцветную таблицу эксель — скоро он доберётся до-, скоро он внесёт в список эту гребаную кофеварку.