Путь пожирающего разума

      Холод. Липкий, пронизывающий, въевшийся в кости сквозь тонкую ткань рубашки, сквозь помятое пальто, которое, кажется, не мое, или мое? Не знаю. Знаю только холод. Он живой. Он ползет по коже мурашками, сжимает виски ледяными клещами. Голова… Господи, голова. Не раскалывается – нет, это слишком мягко сказано. Ее взрывают изнутри. Молотки, кувалды, раскаленные добела гвозди вбивают в череп с каждым… каждым чем? Дыханием? Сердцебиением? Да, сердце! Оно тут, в груди, колотится, как загнанное в угол животное, как сумасшедший молот по наковальне ребер. Бум-БУМ-БУМ! Слишком громко. Слишком быстро. Каждый удар отдается эхом в этой проклятой башке, сотрясая размягченный, дрожащий мозг. Тошнит. Не просто тошнит – живот скручен в тугой, болезненный узел, глотка сжимается спазмом, кислая слюна предательски накапливается под языком. Вырвет? Наверное. Но нет сил даже пошевелиться. Сухо. Во рту – Сахара, пустыня Намиб, адский песок. Язык – наждачная бумага, прилипшая к нёбу. Хочется воды. Озера. Океана. Заглотнуть весь мир, лишь бы смочить этот пожар.       Где я? Небо. Серое, низкое, тяжелое, как мокрая вата. Оно плывет. Нет, это я плыву. Или скамейка плывет? Да, скамейка. Холодная, мокрая, железная, противная под бедром, под спиной. Сквер? Парк? Кусок зелени, зажатый каменными громадами. Деревья. Черные, мокрые, голые ветки когтями царапают серое небо. Они качаются. Или это земля качается? Все качается. Все плывет. Двоится. Я закрываю глаза – больно. Открываю – еще больнее. Мир размазан. Как акварель, по которой провели мокрой тряпкой. Контуры зданий напротив – не четкие линии, а дрожащие, плывущие тени. Окна – расплывчатые желтые пятна, пульсирующие, как гнойники. Фонарные столбы… Господи, что с фонарными столбами? Они не стоят прямо. Они гнутся. Медленно, тягуче, как резиновые. Качаются на невидимом ветру, который я не чувствую кожей, но чувствую… чем? Мозгом? Кишками? Вот один наклонился так низко, что вот-вот рухнет на дорогу. Но нет, выпрямляется. Другой изгибается дугой, как натянутый лук. Это не… это не нормально.       Как я сюда попал? Пустота. Черная дыра. Вчера? Позавчера? Утро? Вечер? Не помню. Ничего. Пленка оборвана, кассета стерта. Пробел. Белый шум в голове вместо воспоминаний. Дом? Где мой дом? Какая улица? Какой район? Москва? Должно быть Москва. Знакомые… нет, незнакомые очертания. Серые громады с пульсирующими окнами. Это мой город? Он кажется чужим. Враждебным. Дышащим. Да, дышащим! Стены домов – не камень и бетон, а живые груди. Они вздымаются. Медленно. Раздуваются и сжимаются. В такт моему бешеному сердцу? Или их собственный ритм? Вдох… выдох… вдох… Каменные легкие города. И шум. Гул. Непрерывный, давящий гул. Машины? Трамваи? Люди? Не разобрать. Это фон. Белый шум реальности, смешанный с шипением в моих собственных ушах. Ш-ш-шшш… Как помехи в эфире.       Люди. Тени. Не люди, а тени. Темные силуэты, скользящие по тротуару напротив. Они не идут – они плывут. Плавно, беззвучно. И тени их… Тени! Они не такие, как должны быть. Они длинные. Слишком длинные. Неестественно длинные. Тянутся за своими хозяевами как черные, жидкие щупальца. Ползут по асфальту, по стенам, цепляются за углы зданий. Вот одна тень отделилась от своего человека и поползла в мою сторону! Нет? Да? Иллюзия? Галлю… Галлюцинация? Но она кажется такой реальной! Холодный пот, липкий, не от холода, а от страха, стекает по виску. Я не просто пьян. Не просто с бодуна. Это что-то другое. Что-то… химическое. Вкус. Во рту. Помимо сухости и тошноты. Привкус. Горький, химический, отвратительный. Энергетик? Да, клочьями всплывает: липкая сладость, шипение пузырьков, резкий удар кофеина. Кофе? Гуща на дне чашки. Но не только. Огонь. Алкоголь. Крепкий. Грубый. Что-то дешевое, обжигающее горло. Водка? Самогон? И все вместе. Коктейль. Адский коктейль. В большой… большой порции? Да. Обильной. Литрами? Стаканами? Не помню. Помню только ощущение – выпил слишком много. Смесь. Глупая, опасная смесь. Алкоголь, энергетики, кофе… Зачем? Почему? Пустота. Стыд? Радость? Отчаяние? Не помню. Только физическая расплата здесь и сейчас, в этом ледяном аду на скамейке. И этот мир… он не держит форму. Он течет, пульсирует, дышит, гнется. Кошмар. Наяву. Я в нем. Заперт.       Имя. Вдруг. Всплывает из черной дыры памяти. Как пузырь воздуха из глубины. Гавриил. Гавриил Крютов. Звучит. Знакомо. Тепло? Нет, не тепло. Спасительно. Якорь. Единственная твердая точка в этом плывущем, двоящемся мире. Гавриил. Друг. Да, друг! Это понятие проступает сквозь туман. Друг. Мы… мы должны были встретиться. Да! Встреча. Где-то. В баре. Чтобы отпраздновать… что? Что-то важное. Очень важное. Что?! Защита? Диплом? Вчера? Сегодня? Туман сгущается. Защитился? Вчера? Значит, сегодня встреча? Чтобы отметить? Да, логично. Но я не чувствую себя выпускником. Не чувствую радости. Чувствую только эту всепоглощающую тошноту, этот холод, этот ужас перед дышащими стенами и щупальцами теней. Гавриил ждет. Где-то в этом безумном городе. В каком баре? Название… Птица? Ворона? Сова? Пусто. Ни звука. Только пульсация висков и гул города.       Мне нужно найти его. Гавриила. Это единственная ясная мысль, пробивающаяся сквозь грохот сердца и шипение в ушах. Найти друга. Он… он знает. Знает, что произошло. Знает, почему я здесь. Знает, кто я такой. Потому что я… я не знаю. Кто я? Велемир? Да, имя вроде бы мое. Велемир Туров. Звучит странно. Чужим. Как персонаж из книги. Это я? Тот, кто устроил этот химический ад в своем теле? Тот, кто сидит на мокрой скамейке, дрожит и видит, как гнутся фонарные столбы? Надо встать. Надо идти. Найти Гаврилу. Но как? Ноги – ватные столбы. Не слушаются. Весь мир качается, как палуба корабля в шторм. Попытка приподнять голову – волна тошноты, черные точки перед глазами. Голова вот-вот оторвется и укатится по мокрому асфальту. Но имя… Гавриил Крютов. Оно горит в темноте моего сознания. Спасательный круг. Я должен за него ухватиться. Должен плыть. Сквозь этот галлюцинаторный кошмар, сквозь пульсирующие стены и щупальца теней, сквозь собственную разваливающуюся плоть и разум. Найти друга. Или сгинуть в этом московском сюрреализме окончательно. Выбора нет. Надо встать. Сейчас. Пока имя еще не утонуло в чернильной пустоте.