Путь пожирающего разума

Чистые пруды. Название – пиздеж. Ложь. Насмешка. Я стою, и земля подо мной колышется, как гниющая плёнка на кипящем бульоне. Воздух – густой. Липкий. Пахнет не водой, не деревьями, а… ознном. Перегаром. И чем-то химически сладким, как испарения от разбитого термометра. И этот запах… он мой. Это я выдыхаю этот ад. Пруды. Вода. Нет. Не вода. Ни капли прозрачности. Ни намёка на жизнь. Это – ртуть. Тяжёлая. Густая. Мёртвая. Или… или слезы. Миллиарды слез, спрессованных в эту ядовитую, блестящую плёнку. Она не плещется. Она переливается. Медленно. Сиротливо. Каждая капля – ртутный шарик, слипающийся с другими в мерзкое, блестящее зеркало, в котором отражается это ебаное фиолетово-чёрное небо, нависшее как синяк на лице трупа. Искажает. Растягивает. Показывает не меня, а их. Тени. Уродцев. Того нытика с мокрыми глазами. Того хама в дорогом пальто. Того вора с бегающими глазёнками. Всех. Они плавают под этой ртутной плёнкой, как дохлая рыба в аквариуме с кислотой. Шевелятся. Машут. Зовут ко дну. А на этой блестящей, ядовитой жиже… лебеди. Не лебеди. Машины. Механические куклы. Каркас из чёрного, лоснящегося металла. Шеи – гидравлические поршни, неестественно плавные, как у роботов на сборочной линии. Перья? Какие перья! Чешуя. Металлические пластинки, холодные, тускло блестящие под уродливыми фонарями, которые здесь не светят, а пробивают фиолетовым сиянием эту ртутную муть. Глаза. Господи, глаза! Не живые. Стеклянные шары. Холодные. Пустые. Как у рыбы на прилавке. Но в них – красные точки. Как лазерные прицелы. Они скользят по мне. Все. Остановились. Зафиксировались. Красные буравчики в моих зрачках. В мозг. «Оооо, гость пожаловал!» — заскрипел один лебедь, поворачивая свою гидравлическую шею с мерзким шипением пневматики. Его клюв — стальной клюкающий кинжал — щёлкнул. «Смотрите-ка, Шаман приполз! Крылышки кончились? Или за новыми пришёл? Тут только ртуть, дурачок. Хочешь глотнуть? Отрава чистейшая!» «Не слушай его!» — булькнула ртутная гладь прямо под моими ногами. Голос — как у утопленницы, сиплый, булькающий. «Он завидует! Я вкуснее! Я теплее! Разлей меня по венам — и всё кончится. Тишина. Покой. Как в маминой утробе, помнишь? Ах да… ты же не помнишь ничего. Жалкий кусок мусора.» Ртутная плёнка вздулась пузырём, показав на миг моё лицо — синее, распухшее, с вывалившимся языком. Висящее. Потом пузырь лопнул. Сквер. Он пульсирует. Не метафора. Физически. Деревья — не деревья. Чёрные, скрюченные жилы. Они сжимаются и разжимаются, как гигантские легкие, покрытые лишайником вместо альвеол. С каждым «вдохом» из стволов вырывается смрад — гниль, бензин, дешёвый одеколон и моя вчерашняя рвота. Трава под ногами? Мхи. Липкие, сизые, ядовитые подушечки. Они шипят, когда наступаешь: «Фу! Сапоги грязные! Весь в позоре и дерьме! Не топчи нас, отброс!» А дорожки… дорожки — это кишечник. Извилистый, слизистый, ведущий куда? В никуда. К центру боли. И там. В конце этой кишки. Оно. Бар. «Старый Ворон». Вывеска. Не просто вывеска. Чудовище. Огромная, кованая из ржавого железа птица. Размах крыльев — на всю ширину фасада. Крылья не подняты — распластаны. Как будто только что рухнула с неба и вмерзла в стену. Клюв — открыт. Орущий. Беззвучный крик вечности. И глаза. Глаза — не нарисованные. Лампы. Прожекторы. Адские красные угли. Они горят. Не светят — прожигают. Два кровавых луча, бьющие прямо в меня. Фиксируют. Следят. Куда бы я ни шагнул — они поворачиваются. Медленно. Неумолимо. Как орудийные башни. Внутри этих красных кругов — чёрные зрачки-пустоты. Бездны. В них отражаюсь я. Маленький. Дрожащий. Ничтожный. Жалкий комок страха и тошноты. «Заходи, грязнуля!» — каркнул сам Ворон. Голос — скрежет ржавых шестерен, смешанный с предсмертным хрипом. Его клюв щёлкнул, как капкан. «Ждём-пождём! Гавриил внутри! Сидит! Морду нахмурил! Пиво тёплое! Как раз для тебя, отравленная тряпка! Заходи, расскажешь, как чуть не спрыгнул! Как трясся! Как нытик в тебе сопел! Ха-каррр!» «Не верь ему!» — зашипели ржавые петли двери бара. Они казались склеенными запекшейся кровью. «Он врёт! Гавриил ушёл! Полчаса назад! Плюнул! Сказал: «Веля опять нажрался в говно». Иди отсюда! Ты нам не нужен! Твой вид отпугнёт последних клиентов! Воняешь отчаянием и блевотиной!» Здание. Оно не стоит. Оно дышит. Стены — не кирпич. Живые, мокрые, серые груди. Они вздымаются. Раздуваются. Сжимаются. В такт моему ебуче-бешеному сердцу? Или у них свой ритм? С каждым «вдохом» из щелей в стенах вырывается пар — вонючий, густой, как из помойки. Пахнет перегаром, пивной блевотиной, дешёвым дезодорантом и… и чем-то знакомым. Моим вчерашним «коктейлем». Окна — не окна. Язвы. Гнойники. Жёлтые, мутные, пульсирующие. В них мелькают тени — кривляющиеся, пьяные, чудовищные. То ли люди внутри, то ли отражения моих внутренних демонов. Одно окно моргнуло — и я увидел себя. Сидящего за столом. Пьяного. Орущего что-то. Размахивающего руками. Хама. Потом моргнуло другое — я плачу, уткнувшись лицом в липкую столешницу. Нытик. Потом третье — я крадётся, смотря по сторонам, к чужой сумке. Вор. Бар не просто дышит. Он выплёвывает меня наружу. Во всех своих уродливых ипостасях. Войти? Сделать шаг к этой дышащей пасти? К этим красным глазам, что сверлят меня? К Гавриилу? Который… который сидит там? Или не сидит? Который ждал? Или плюнул? Который видел все мои сообщения? Все мои гадости, нытьё, понты, враньё? Который знает, что я вор? Что я тряпка? Что я чуть не спрыгнул? Войти к нему ТАКИМ? Дрожащим. Воняющим. С глазами безумца. С головой, где галлюцинации и реальность сплелись в один клубок самоуничтожения? Чтобы что? Увидеть его лицо? Отвращение? Презрение? Жалость? ЖАЛОСТЬ? Это будет хуже любого удара. Хуже смолы под мостом. Хуже ненависти говорящих урн. Его жалость… она убьёт окончательно. Добьёт. Или… или он скажет: «Привет, братишка. Садись. Расскажи». Как тогда. В старых сообщениях. Но… но это было ДАВНО. До того, как я стал вот этим. Мусором. Отбросом. Который даже умереть нормально не может. «Давай, Шаман!» — подгонял меня Ворон с вывески, его красные глаза вспыхнули ярче. «Не стесняйся! Заходи! Все внутри только и ждут твоего вида! Центр вечеринки! Главный экспонат музея говна!» «Пффф!» — фыркнула ртутная гладь пруда. «Он боится! Посмотри на него! Коленки трясутся! Как у того школьника в туалете! Помнишь, Веля? Голый. Жалкий. Все смеялись. И сейчас все будут смеяться! Зайди — и услышишь!» «Смеяться?» — заскрежетал фонарь у входа в бар, его тусклый свет упал на мои руки — они тряслись, как в лихорадке. «Над тобой? Да мы тут просто обосрёмся от хохота! Представляешь? Заходит такой… весь в рвотных и страхах позолоте… и говорит: «Гавр, братан, я пришёл!» А Гавр? А Гавр как посмотрит? Как на говно, которое прилипло к ботинку! Ахахаха!» Фонарь затрясся, его стекло звякнуло. И тогда… тогда я увидел его. Темный переулок. Рядом с баром. Узкий. Как щель. Как рана. Уходящий в густую, непроглядную тьму. Ни фонарей. Ни окон. Ни говорящих урн. Ни следящих красных глаз. Ни дышащих стен. Тишина. Настоящая. Не та, что после взрыва. А та, что перед ним. Обещающая. Вечный покой. От мук. От самоосознания. От этого пиздеца в голове и вокруг. Уединение. Там… там можно просто сесть. Прислониться к холодной стене. Закрыть глаза. И… перестать. Перестать бороться. Перестать чувствовать этот стыд. Это омерзение к себе. Перестать быть Велемиром Туровым. Мусором. Там никто не увидит. Ни Гавриил. Ни город. Ни я сам. Там только тьма. Теплая? Холодная? Не важно. Обнимающая. Принимающая. Без суда. Без смеха. Без кринжа. Конец. «Оооо, присмотрел норку?» — шепнула трещина в асфальте у моих ног, ведущая к тому переулку. Голосок — скользкий, соблазнительный. «Идеальное место для крысы! Заползай! Сдохни тихонько! Никто не заметит! Никто не всплакнет! Твой дружбан пиво допивает и на тебя уже забыл!» «Переулок Забвения!» — пропела ржавая водосточная труба над входом в темноту. Из неё капало что-то чёрное, маслянистое. «Добро пожаловать домой, мусор! Здесь твоё место! Под ногами у всех! В тени! В грязи!» «Да-да-да!» — закивали тени, уже сгущающиеся у входа в переулок. Они были гуще, чем у смоляной реки. Безликие, но одобряющие. «Заходи! Мы тут! Мы примем! Обнимем! Утянем в тишину! Никакой боли! Никаких Гавриилов! Никакого «Старого Ворона»! Никакого тебя!» Я стою. Распутье. Буквально. Один шаг вправо — к дышащей пасти бара. К красным глазам Ворона. К возможному Гавриилу. К возможному спасению. К возможному окончательному, смертельному унижению. К крикам, свету, запаху пива и моей неминуемой блевоте на чей-то дорогой ботинок. К взгляду друга, в котором я прочту всё: и знание моих цифровых грехов, и видение моего физического распада, и… и что? Сожаление? Отвращение? Или… или что-то еще? То, что заставило его писать «братишка»? То, что заставило вытаскивать из прошлых ям? Другой шаг. Влево. В темный переулок. В объятия тишины. В вечный покой. В конец мукам самоосознания. В избавление от стыда. Никто не узнает. Никто не увидит. Просто исчезну. Как мусор, сметённый в тёмный угол. Утилизированный тихо, без шума. Без аплодисментов говорящих фонарей. Без финального кринжа от Ворона на вывеске. Покой. «Выбирай, говнюк!» — проревел внезапно грузовик, пролетавший по набережной. Его гудок был похож на хохот гиганта. «Или позор при свидетелях, или тихий пиздец в углу! Ха!» «Бар! Бар! Бар!» — захлопали в такт мигающие неоновые буквы вывески какого-то магазина напротив. «Хочешь шоу? Хочешь финал с фейерверком из блевотины? Заходи!» «Переулок! Переулок! Переулок!» — зашептали камни мостовой, ведущие к темной щели. «Тишина… Покой… Никаких больше «братишек»… Никаких суждений… Просто конец…» Красные глаза Ворона жгут мне лоб. Темнота переулка манит, как могила. Ноги приросли к мерзко пульсирующему асфальту. Сердце — тот бешеный молот — бьётся где-то в горле, в висках, в сжатом кулаке. Войти? Или исчезнуть? Спасение или Покой? Унижение или Забвение? Лицо Гавриила или Вечная Тьма? Я не могу. Не могу шагнуть. Ни туда. Ни сюда. Я замер. Посреди ада. На последней черте. И город вокруг затих, затаив дыхание, готовый взорваться кринжом или шиканьем в зависимости от моего выбора. Ждёт. Как и я. Как и мои призраки. Как красные глаза Ворона и безглазая тьма переулка.