Путь пожирающего разума

Шаг. Тот самый, проклятый, вымученный из ватных ног шаг. Не к свету. Не к кривым, пьяным огням «Старого Ворона», где пылали его красные, судьбу прожигающие глаза. Нет. К тьме. К той щели-переулку, что зияла рядом, как разверстая пасть беззубого чудовища. Тишина там звала. Не обещанная Вороном тишина после взрыва смеха. А та, что до. Вечная. Глухая. Обволакивающая, как саван. Без суда. Без Гаврииловых глаз, в которых можно прочесть окончательный приговор: «Мусор». «Да-да-да, умничка!» — зашептала трещина в плитке под моим кедом, ведущая к темному зеву переулка. Голосок — масляный, поддельно ласковый. «Вот туда! В норку! Крысе — крысиное место! Там тепло! Тихо! И главное — никто не увидит, как ты сдохнешь! Никто не вспомнит!» «Брось этого Крютова,» — булькнула лужица у самого входа в переулок, отражая мое перекошенное лицо в масляных разводах. «Он уже внутри. Пиво пьет. Ржет. С девками клеится. Забыл. Плюнул. Ты — прошлое. Вонючее. Как этот переулок. Иди к себе. Домой. В ничто.» Нога, тяжелая, как чугунная гиря, оторвалась от пульсирующего асфальта. Направлена. В темноту. В забвение. Мышцы дрожали, но не от сопротивления. От слабости. От вселенской усталости быть Велемиром Туровым. От принятия. Да. Мое место там. В тени. В грязи. В тишине, где даже собственные демоны замолкнут. Я втянул воздух, пахнущий ртутью с пруда и гнилью из переулка. Последний? Вдох стыда. Выдох надежды. Точнее, ее трупа. И в этот миг — ХЛОП! Оглушительный. Резкий. Как выстрел в тишине собственного гроба. Дверь «Старого Ворона» — эта огромная, дубовая, в ржавых железных наплывах пасть — распахнулась. Не плавно. Вырвалась. Выплюнула наружу волну. Волну шума, света, тепла и... людей. Нет. Не людей. Силуэтов. Темных, пьяно качающихся, сливающихся в один кричащий, ржущий монстр. Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-тошный коктейль из пива, пота, дешевого парфюма и жареного жира. Грохот музыки, смеха, звон бокалов — все это ворвалось в мой тихий, личный ад, как таран. Я замер. Как кролик перед фарами. Нога зависла над порогом темноты. Глаза, воспаленные, едва фокусирующиеся, впились в эту вывалившуюся из бара массу. Шум. Свет из двери резал глаза. Фигуры плясали, толкались, матерились сквозь смех. И среди них... Силлуэт. Высокий. Плечистый. Знакомый до боли в пустом черепе. Походка — чуть раскачивающаяся, уверенная. Поворот головы. Профиль. Гавриил. Крютов. Не призрак. Не галлюцинация. Плотный. Реальный. Пиджак нараспашку, рубашка мнущаяся, волосы — темная, чуть всклокоченная масса. Он что-то кричал в ухо соседу, широко улыбаясь. Жилой. Настоящий. Здесь. «Гавр!» — имя вырвалось из моего горла само. Хриплое. Сорванное. Как крик перепуганного ребенка во сне. Или как стон утопающего, увидевшего спасательный круг. Надежда. Та самая, которую я только что похоронил в темном переулке. Вспыхнула. Ярко. Ослепительно. Как фотовспышка в кромешной тьме. Жгуче. Больно. Спасительно. Силуэт обернулся. Резко. Весь корпус развернулся ко мне. Лицо. Да, его лицо. Широкое, скуластое, обычно добродушно-насмешливое. Гавриил. Он. Но... что на этом лице? Не радость. Не удивление. Не облегчение: «Боже, Веля, ты где пропадал?!» Гримаса. Искажение. Как будто он вдохнул не воздух, а трупный яд. Брови сдвинуты в жесткую складку гнева? Нет. Глубочайшего отвращения. Губы, только что растянутые в улыбке, искривились вниз, обнажая сжатые зубы. Ноздри раздулись, будто втягивая мой запах — запах паники, пота, вчерашнего пойла и рвотных масс. А глаза... Господи, глаза! Не теплые карие шары, в которых я когда-то видел... что? Понимание? Терпение? Ад? Холод. Ледяной, пронизывающий. И в них — брезгливость. Такая же, какую я видел в глазах той «сисястой дуры», когда орал на нее на защите. Такая же, как в моих собственных мыслях, когда читал свои ночные нытьё в мессенджере. Такая же, как в стеклянных глазах механических лебедей на ртутной жиже. Презрение. Чистое. Неразбавленное. «Ну и вид, Веля!» — голос. Его голос. Гавриила Крютова. Но... звучал он странно. Глухо. Как будто не из его глотки, а из моей собственной головы. Словно мои собственные осуждающие мысли облачились в его тембр. «Просто шедевр!» — добавил этот голос-фантом, и в интонации была та самая едкая, циничная издевка, с которой я мысленно комментировал свои же поступки в переписке. «Идеально для помойки!» «Опа!» — завопил фонарь прямо над моей головой, его свет замигал, как стробоскоп на дискотеке для уродов. «Встреча сердец! Дружбан вышел! Посмотри на его лицо! Ахаха! Он в восторге! Прямо как от кучи свежего собачьего дерьма на пороге!» «Браво, Шаман!» — зашипел асфальт под моими ногами, ставший вдруг липким, как деготь. «Явление в лучших традициях! Весь в слюнях, соплях, рвотных позолотках! Шедевр саморазрушения! Гавриил оценил! Видишь, как он счастлив?» «Счастлив?» — булькнула лужа у ног Гавриила, отражая его искаженное отвращением лицо. «Он сейчас блеванет! От одного твоего вида! От одной твоей вонючей тени!» Я стоял. Парализованный. Не физически. Душевно. Эта гримаса... Этот голос... Было ли это реально? Реальная реакция друга, увидевшего меня, дрожащее, воняющее, жалкое нечто? Или мой собственный бред, моя ненависть к себе, спроецированная на его лицо? Грань расплылась. Растворилась в липкой мути похмелья и отчаяния. Неважно. Эффект был точен, как пуля. Гавриил (фантом? реальность?) покачал головой. Медленно. С бесконечным, уставшим разочарованием. Так качают головой, глядя на безнадежного, конченого человека. На мусор, который не убрали вовремя. Он что-то буркнул своей шумной компании. Слова не долетели, утонули в грохоте их смеха и музыке из бара. Но жест был ясен: Поехали отсюда. Тут воняет. Он развернулся. Широкой спиной. Ко мне. И толкнул дверь «Старого Ворона». Его компания, гогоча, повалила за ним. Последним вошел какой-то тип, оглянулся. На меня. Ухмыльнулся. Сквозь зубы: «Отвянь, бомжара». И дверь захлопнулась. Хлоп! Точнее. Громче. Как крышка гроба. Моего гроба. Отвержение. Окончательное. Сокрушительное. Как удар кувалдой по солнечному сплетению. Воздух вырвало из легких. Я согнулся пополам, едва не рухнув на этот говорящий, липкий асфальт. Не от боли в животе. От пустоты. От ледяного вакуума, ворвавшегося на место последней, хлипкой надежды. Даже он. Гавриил. Друг. Последний якорь. Презирает. Видит во мне то же самое, что я видел в своих сообщениях, в витринах, в смоле под мостом. Мусор. Вонючее, жалкое ничто. И его презрение — не галлюцинация. Оно реальнее пульсирующих стен, говорящих фонарей и ртутных лебедей. Оно — последнее, неопровержимое доказательство моей ничтожности. «Ну что, понял теперь?» — проскрипела дверная ручка бара, липкая от множества рук. «Видел его лицо? Чистая правда на лице! Никаких галлюнаций! Ты — говно. Он это видел. Нюхал. И сбежал. Быстрее, чем от чумной крысы!» «Даже дружбан!» — завыл ветер, кружа вокруг меня, забиваясь под помятое пальто ледяными пальцами. «Даже Крютов! Он же терпел тебя годами! А тут — хлоп! И всё! Лимит исчерпан! Ты перешел все границы! Даже его терпению!» «Перешел?» — захихикал фонарный столб. «Он их не просто перешел! Он в них утонул! С головой! В своем дерьме! И теперь даже Гаврила не вытащит! Не захочет мараться!» Ощущение падения. Не физического. Падения в бездну. Глубже смоляной реки. Глубже переулка. Бездну одиночества. Абсолютного. Неприкрытого. Даже тени из люков казались теперь почти родными по сравнению с этим ледяным презрением в глазах друга. Я был вычеркнут. Из его жизни. Из мира живых. Окончательно. Подтверждено. Закреплено хлопком двери. Темный переулок рядом звал. Не просто манил. Вопил. Его темнота пульсировала, как черное сердце. Оно ждало. Терпеливо. Зная, что другого выхода нет. Не было. И не будет. «Ну что, мусор?» — прошипела выбоина у самого входа в переулок, вдруг ставшая похожей на уютную, черную норку. «Убедился? Даже твой «братишка» плюнул. Кто ты теперь? Никто. Пустое место с вонючей оболочкой. Иди домой. К нам. В тишину. В покой. Мы не презираем. Мы принимаем. Любой мусор нам мил. Особенно такой... ароматный.» «Заползай, Велемирчик,» — пропела ржавая водосточная труба над переулком, капая черной, маслянистой слюной. «Тут тебя ждут. Тут твое царство. Тень. Грязь. Тишина. И никаких больше... друзей.» Последнее слово было выплюнуто с такой ядовитой издевкой, что мне физически стало плохо. Желчь подкатила к горлу. Горькая. Жгучая. Как правда. Я больше не смотрел на дверь «Старого Ворона». На его пылающие красные глаза, которые теперь казались просто... тусклыми. Безразличными. Как глаза мертвой рыбы. Я не смотрел на пруд с его ртутным блеском и механическими уродами-лебедями. Я смотрел туда. В щель. В пасть. В объятья тьмы. Нога, все еще поднятая над порогом забвения, наконец опустилась. Не шаг. Падение. Вперед. В липкую, теплую (или холодную? уже не разобрать) мглу переулка. Вторая нога потащилась следом. Волочась. Шаркая подошвой по чему-то скользкому. Мху? Грязи? Собственной тоске? «Вот и молодец!» — зажурчала какая-то жижа под ногами, уже в полумраке переулка. «Добро пожаловать домой, отброс! Сбрасывай с себя эту жалкую пародию на человека. Тут она не нужна.» «Сбрасывай!» — эхом отозвались стены переулка, внезапно ставшие мягкими, влажными, как внутренности. «Стыд. Надежду. Имя. Память. Все это — мусор. Выброси. Останься чистым. Чистым ничто.» Я шел. Вернее, плыл. По колено в какой-то теплой, зловонной жиже, которая поднималась с каждым шагом. Она обволакивала ноги, тянула вниз. Успокаивала. Городской гул, крики, музыка — все это осталось снаружи. За спиной. Как прошлая жизнь. Здесь — только шепот. Шепот стен, капающей с труб мерзости, моих собственных, наконец утихших демонов. Шепот покоя. Забвения. «Глубже,» — прошелестело что-то над головой, может, облупившаяся штукатурка, а может, кожа летучей мыши. «Глубже в норку, крыска. Там самое тихое место. Там можно лечь. Закрыть глаза. И... перестать.» Я видел конец переулка. Тупик. Заваленный мусорными баками, от которых шел знакомый, почти родной запах тлена. И тень. Густую. Непроницаемую. Как бархатный занавес. Туда. Надо туда. Прислониться к холодной, мокрой стене. Слиться с тенью. Исчезнуть. «Давай, давай,» — подгонял меня голос из самой глубины тьмы, сливаясь с моим собственным, усталым дыханием. «Еще немного. И все. Кончено. Никто не увидит. Никто не осудит. Даже ты сам.» Даже я сам. Это было главное. Не видеть себя. Не помнить. Не чувствовать этого всесокрушающего стыда. Не знать, что даже Гавриил... Гавриил смотрел на меня с таким... отвращением. Последние метры. Жижа уже по пояс. Теплая. Обволакивающая. Как болотные объятья. Я добрался до тупика. Уперся спиной во что-то твердое, холодное, шершавое — кирпичную стену. Скользнул вниз. Сел. Нет. Осел. В теплую, вонючую жижу. Поднял голову. Только узкая полоска фиолетово-черного неба далека-далека. Как последнее напоминание о том мире. О мире, который меня вырвал. Выплюнул. Осудил. Тишина накрыла. Глубокая. Лишь капанье чего-то да бульканье жижи подо мной. Сердце билось еще. Глухо. Лениво. Как будто прощалось. Я закрыл глаза. Больно. Но открывать уже не хотелось. Незачем. Ничего не хотелось. Кроме одного. Перестать. «Ну вот и все,» — прошептал город где-то очень далеко, его голос уже почти сливался с тишиной переулка. «Приехал. Отмучился. Можешь выключаться, мразь. Твое место — здесь. В тени. В грязи. В вечном «тихо». Доброй ночи, Велемир Туров. Или спокойного... ничто.» И я выключился. Не сразу. По кусочкам. Сначала — стыд. Потом — боль. Потом — память о Гаврииловом взгляде. Потом — само имя. Осталась только тьма. Теплая. Принимающая. И шепот переулка, ставший колыбельной для мусора.